Еще 10-15 лет назад хамство в общественном месте вызывало осуждение. Сегодня ролики с конфликтами собирают миллионы просмотров. Многие участники таких сцен чувствуют себя не нарушителями спокойствия, а борцами за справедливость. Человек приходит в кафе, магазин, поликлинику или госучреждение и с первых минут начинает разговор с претензий. Не потому, что его права действительно нарушены, а потому, что агрессия кажется самым быстрым способом получить желаемое.

Достаточно вспомнить многочисленные случаи в аэропортах, когда пассажиры устраивают скандалы из-за задержки рейса, хотя сотрудники на стойке регистрации никак не могут повлиять на погоду или технические проблемы самолета. Люди снимают, например, продавцов на телефон, выкладывают видео в интернет и пытаются устроить публичную травлю за малейшую ошибку.

Подобный потребительский терроризм давно вышел за пределы сферы услуг. Он проник в повседневную жизнь. Соседи шантажируют друг друга жалобами, родители конфликтуют с учителями, клиенты угрожают исполнителям негативными отзывами еще до начала работы… Возникает ощущение, что конструктивный диалог постепенно уступает место принципу «Добивайся своего любой ценой».

Причин у этого явления несколько. Во-первых, социальные сети создали иллюзию власти. Любой человек может за несколько минут собрать аудиторию и попытаться оказать давление через общественное мнение. Во-вторых, культура потребления внушает мысль, что клиент всегда прав, даже когда он объективно неправ. В-третьих, общество все чаще поощряет эмоциональность вместо ответственности.

Не менее заметным явлением стали так называемые «яжемать» и «яжепотребитель». Они требуют привилегий не потому, что ситуация действительно особенная, а потому, что считают себя особенными. Очередь должна пропустить именно их. Правила должны измениться именно для них. Исключение должны сделать именно для них. А если этого не происходит – получайте скандал.

Страдают все. Работники начинают относиться к людям настороженно, ожидая очередного конфликта. Обычные посетители вынуждены наблюдать чужие истерики. А сами скандалисты постепенно убеждаются, что уважение и взаимопонимание больше не работают.

Конечно, защищать свои права необходимо. Но между защитой прав и потребительским терроризмом – огромная разница. В первом случае человек добивается справедливости. Во втором – использует давление, угрозы и общественный резонанс, как инструмент получения преимуществ.

Любое общество держится на негласном соглашении уважать друг друга. Когда вместо диалога мы выбираем шантаж, а вместо аргументов скандал, разрушается не только культура общения. Разрушается доверие. И если сегодня потребительский терроризм кажется комуто эффективным способом решить проблему, завтра он может стать причиной того, что нормальное человеческое общение окажется редкостью.

Еще недавно казалось, что человеку не хватает информации. Поэтому мы строили быстрый интернет, создавали социальные сети, новостные агрегаторы, мессенджеры. Мир решал проблему информационного голода. Решил. Теперь информации столько, что она льется из каждого кармана. Достаточно достать телефон. Любой человек может снять видео, прокомментировать событие, сделать выводы и обратиться к аудитории, которая иногда оказывается больше, чем у газеты или телеканала.

Мы живем в странное время. Видео уже не является доказательством. Фотография тоже. Голос можно подделать. Цитату вырвать из контекста. Новость придумать. А искусственный интеллект вообще научился создавать людей, которых никогда не существовало. Раньше вопрос звучал просто: «Что произошло?».

Сегодня все чаще приходится спрашивать: «А произошло ли это вообще?».

Парадоксально, но чем больше информации появляется вокруг нас, тем больше сил приходится тратить на ее проверку. Причем последствия ошибки давно перестали быть безобидными. Ложная информация редко существует сама по себе. Она почти всегда вызывает эмоцию. Возмущение. Страх. Ненависть. Желание немедленно занять чью-то сторону.

Достаточно посмотреть на любой крупный международный конфликт последних лет. Каждая сторона ежедневно производит огромное количество контента. Часть сообщений позже опровергается, часть оказывается вырванной из контекста. Но эмоции, которые они вызвали, уже успевают разойтись по миру. И так происходит не только на войне.

Фейковая история о чиновнике способна вызвать волну агрессии. Недостоверный пост о враче может разрушить репутацию человека. Фальшивый скриншот способен поссорить друзей, разрушить семью или уничтожить карьеру быстрее любого судебного решения. Ложь редко убивает сразу. Обычно она сначала создает отношение.

Возможно, именно поэтому сегодня меняется и роль журналистики. Долгое время журналист был человеком, который первым приносил новости. Теперь новости приносят все. Настоящей ценностью становится другое. Проверить. Уточнить. Сопоставить. Отделить факт от эмоции и свидетельство от слуха.

Это не так заметно, как громкий заголовок. Не так эффектно, как вирусный ролик. Но именно на этом держится общественное доверие.

Возможно, профессия журналиста сегодня нужна не потому, что без нее люди останутся без информации. С информацией как раз проблем нет. Проблема в том, что среди миллионов сообщений становится все труднее понять, чему вообще можно верить.

Именно поэтому журналистика незаметно меняет свою роль. В отличие от случайного автора в социальной сети, за журналистом стоит редакция, репутация, профессиональные стандарты и ответственность за ошибку. Это не делает журналистов безгрешными, но создает важный механизм – каждое слово приходится соотносить с фактами. Возможно, поэтому журналистика остается востребованной даже в эпоху блогов, стримов и социальных сетей. Потому что информация перестала быть дефицитом. Дефицитом стало доверие.

Да, где-то в начале февраля весь мир борется с ненормативной лексикой. По этому поводу сломано немало копий. Одни утверждают, что брань – это часть культурного кода, другие, вкупе с законом, приравнивают нецензурщину к нарушению общественного порядка.

Во времена Пушкина и Баркова мат считался признаком здорового, незашоренного ума. Есенин и Маяковский, насколько известно, тоже не гнушались загнуть. В постперестроечное время очень популярной в народе была группа «Сектор газа», весь репертуар которой представляет антологию обсценной лексики. Но вряд ли современные дети читали «грязные» стишки классиков и вообще чтолибо слышали об ансамбле из Воронежа. Весь их низовой лексикон заимствован, отчасти у сверстников, отчасти у близкого окружения.

Летом во дворах полно детей. Что сразу бросается в уши? Во-первых, грубое обращение. Дети не церемонятся друг с другом. Промазал по воротам – получи ушат отборных оскорблений, где «баран» и «слепой» – самые невинные слова. Во-вторых, лексика зачастую уголовная. В-третьих, мат, который из детских уст звучит просто отвратительно. Культурный код, говорите? Барабанные перепонки лопаются.

Читаем в новостях: этим летом в Костанайской области будут работать 12 загородных оздоровительных лагерей. На 113 тысяч школьников 12 лагерей. Некоторые отрабатывают по пять сезонов за лето, стремясь охватить и оздоровить как можно больше, но все равно лагерей мало. Почти 10 тысяч детей у нас на один лагерь. Листаем старые газеты: в 1969 году в области функционировали 92 лагеря.

Почему речь о летнем детском отдыхе? Тут все понятно без лишних слов. Главное – дети под присмотром. В присутствии воспитателей будет материться только самый отъявленный хулиган, да и то его быстро на место поставят. Атмосфера в организованных детских коллективах лучше, чем во дворе. По себе помню: после лагеря хочется «Руслана и Людмилу» наизусть выучить, а не словесные баранки гнуть.

Если бы дети шумели за окном только днем, это было бы полбеды. Сейчас темнеет поздно, и родители отмахиваются: пусть гуляют, меньше под ногами крутиться будут. Между тем в Казахстане любое лицо, не достигшее 18 лет, по закону считается ребенком. С 23 часов до 6 утра несовершеннолетним нельзя находиться на улице без сопровождения родителей или других законных представителей. Я почти уверен: многие считают, что это какая-то устаревшая советская норма. Потому что во время дискуссии в соцсети за напоминание о ней на автора этих строк обрушились оскорбления и угрозы. То есть люди сочли, что я предлагаю инициировать такой закон. А он есть и его никто не отменял.

Темы детской бесхозности и детского мата поднимаются в СМИ ежегодно. Как только приходит лето. Говорить об этом уже как бы даже старомодно, можно прослыть ретроградом и брюзгой. Между тем, если мы говорим об этом каждым летом, значит, в отношении бесконтрольности ничего не делается. А не делается, потому что проблемой не считается. До первого вопиющего случая.

Весной в Петропавловске группа подростков создала анонимные фейковые аккаунты в соцсетях, где использовала реальные фотографии педагогов школы. Ребята на фото накладывали аудио дорожки с нецензурной бранью и оскорбительными подписями. Последствия были нешуточные. Полиция сработала оперативно: аккаунты заблокировали, к ответственности были привлечены родители.

Но разве накинешь платок на каждый роток? Увы, анонимность породила безнаказанность интернет-троллинга, хейт стал отлично продаваться. Да, наказание за это сегодня ужесточили. Включается Административный кодекс – виновнику грозит штраф. Распространение заведомо ложных сведений – это уже Уголовный кодекс.

Вообще хейт общественности – мощный фактор социальной и политической жизни. Общественный резонанс оказывает давление на работу правоохранительных органов, системы образования, здравоохранения, госуправления и не только. Соцсети давно стали площадками для выплеска гнева, злости, зависти, личной неудовлетворенности – счастливые люди гадости не пишут.

Радует, что нам пока «далеко» до азиатских стран, где слово может разрушить человеческую жизнь. Недавно в Южной Корее прогремел скандал с известным актером Ким Су Хёном. В прошлом году в Сети были опубликованы «компрометирующие материалы» от блогеров, утверждавших, что он состоял в отношениях с актрисой Ким Сэ Рон, когда той было 15 лет. Актер столкнулся с огромной волной хейта в Сети, крупные бренды разорвали контракты, а съемки были заморожены. Больше чем на год жизнь популярного актера превратилась в ад.

Однако полиция выяснила, что доказательства и переписки были сфабрикованы с помощью ИИ одним из блогеров. Виновника арестовали. Ким Су Хён подал иск за клевету и защиту чести на 30 млрд вон. Сама актриса Ким Сэ Рон, ранее столкнувшаяся с травлей и бойкотом после вождения в нетрезвом виде и аварии, потеряла рекламные контракты и покончила с собой.

В Китае хейт-волны на популярных актеров тоже не редкость. После череды самоубийств K-pop айдолов в Южной Корее власти практически уничтожили анонимность: на крупных порталах регистрируются по номерам ID. За распространение даже правдивой информации в Сети, которая вредит репутации – до 3 лет тюрьмы. За намеренную ложь и хейт – до 7 лет или многомиллионные штрафы. Борются с хейтом и другие страны. За оскорбительное слово в мессенджере в ОАЭ можно получить штраф и тюремное заключение. В США – до 5 лет лишения свободы.

Все эти меры хороши, но не лучше ли начать с себя? Меня всегда удивляло настойчивое желание снегативить в Сети. И это при сегодняшней свободе выбора!? Не нравится контент, фильм, пост – пролистай, найди, что нравится. Зачем писать гадости или транслировать и приумножать слухи? Поставьте себя на место этого человека. Что вы чувствовали, если бы над вами завис дамоклов меч общественного мнения?

Наверное, они правы. Есть мера вещам, всему есть предел. В прошлом месяце довелось ехать в поезде. В купе зашел человек спортивного телосложения лет 35-40, в хороших джинсах и с остатками запаха брендовых духов. Закинул сумку на полку и тут же взялся за телефон. Здороваться с нами и располагаться к коллективному общежитию ему было просто некогда: мужчина руководил бизнесом. С 6 вечера до 11. Если бы не глубокая ночь, он бы не дал своим подопечным управленцам расстаться на том конце с трубкой. В Алматы его ждали жена и сын-школьник. Меня сразила фраза, которую он адресовал жене: «Приеду утром и сразу в офис. Вряд ли увидимся сегодня: дел невпроворот». Сухарь, подумало купе.

Другой штрих. В начале 2000-ных я ездил в Аркаим (Челябинская область) – археологический памятник бронзового века в виде старинного городища. Его нашли геологи, изучавшие местность под строительство водохранилища. Затопление отсрочили. Прошел слух, что городище действительно обладает некоей целительной кармой. Поднятый волной интереса, устремился туда и я.

Тысячи полторы народа. Ноль туалетов. Крошечный магазин в двух километрах. Речушка, усохшая до ручья. Пара холмов с редким березняком, усыпанным разноцветными лоскутками – последствия ритуала то ли причащения к очищению, то ли притяжения святочной мощи. В целом картина времен хиппи из 60-х годов. Что ж, у каждого Ванятки свои ухватки.

Что общего между этими тремя картинками с натуры? Первая: собираясь в дорогу, не рассчитывай, что твои чемоданы будут, ежели что, тащить другие. Вторая, вагонная: мужик по самую макушку погружен в дело. Он – кормилец. У него нет времени на последнюю книгу Гэнки Кавамуры «Если все кошки в мире исчезнут». Он не найдет десять различий в творчестве Монеточки и Канье Уэста. Он вообще не знает, почем нынче кило огурцов. Но это не повод сострадательно упрекать его в зашоренности.

Люди живут эмоциями. При этом не обязательно, чтобы они, эти проявления душевного состояния, соответствовали моим/вашим оценкам. Когда мне говорят: «Дед, пора бы уже и успокоиться», я путаюсь в ответе. Мне как будто предлагают задернуть шторы в окне, через которое у меня с ранних лет и до нынешних продолжается молчаливый диалог с планетами солнечной системы. В Аркаиме 25-летней давности я увидел только выбитую до пыли траву. А кто-то нашел в этом месте единомышленника, с которым было в кайф сидеть у костра и предаваться размышлениям о вечности. Ахматовская строка «Когда бы вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…», мне кажется, объясняет многое в наших поступках, привычно не ладящих с арифметикой будней.

Курение – странная привычка. Дело в том, что на свете нет ни одного курильщика, который не знал бы о вреде сигарет. Зачастую любители табачного дыма изображают борьбу со своей слабостью: «Сегодня выкурил на две сигареты меньше», «Перешел на облегченные», «Надо заменить электронными»… Американец Уэйн Макларен в образе ковбоя всю жизнь рекламировал известную марку, а когда неизлечимо заболел, стал вдруг яростным борцом против табака. Много ли он наборолся, неизвестно, но подтолкнул к сигарете наверняка не одну тысячу людей. Ощущал ли он свою ответственность? Или тоже только изображал ее?

Один известный российский психолог как-то высказался о курении примерно так: мол, нельзя недооценивать эту привычку как средство социализации и коммуникации. Думал ли этот врачеватель душ, скольких курильщиков он попросту отсоветовал бросить? А сколько людей после этого попробовало? Поздравляю, гражданин психолог, соврамши. Коммуникативная роль курения не подтверждена ни одним исследованием. Скорее, наоборот. Компанию курящих почему-то всегда хочется обойти за километр.

Автор этих строк не святой. Курил, было дело. Периодически, год-полтора. Бросал легко, потому что не втянулся. Если честно, проверял гипотезу того самого психолога. И пришел к выводу: да, люди тянутся к тебе, пока у тебя есть сигареты. Пачка пуста, и ты уже не так интересен.

Девиз Всемирного дня без табака в этом году не случайно об иллюзии привлекательности. В первую очередь он адресован молодым людям. К тем, кто сейчас массово переходит на так называемые системы нагревания табака. Продвижение этого продукта сопровождается изобретательным мифотворчеством. Самый главный миф – это не так вредно, как обычные сигареты. Другой миф – это безопасно для окружающих, можно курить прямо в помещении. Молодежь – это особая социальная группа, в которой люди тяготеют к ритуализированным формам поведения. Процесс совместного дымления воспринимается как совместный ритуал, церемония. Устройство парения – как пропуск в компанию.

Распространение EVALI, или болезни вейперов, заставило правительства во многих странах запретить вейпы. Курильщики стиков говорят: нам это не грозит. Это просто табак, без смол и угарного газа. Но вот что говорят исследования, в частности, статья 2020 года в журнале Scientific Reports. Ученые сравнили обычные сигареты и системы нагревания табака. Предметом их интереса было так называемое затяжечное поведение (puffing topography), то есть частота и длительность затяжек, интервал между ними и объем вдыхаемого никотина. Выяснилось, что пользователи стиков делают больше затяжек, стараются вдыхать глубже: «не накуриваются». Никотин перепрограммирует частоту затяжек через дофамин – это нейробиология зависимости. Так что, как ни крути, а никотина в организм попадает ровно столько же, если не больше. И часто за одним стиком из пачки тут же извлекается другой.

Где-то меняют теплотрассы, гдето ремонтируют дороги. Параллельно город продолжает перестраивать автобусную сеть, потому что старые маршруты уже плохо совпадают с тем, как Костанай живет сегодня. И вроде бы все это совершенно нормальные вещи для растущего города, но в какой-то момент начинаешь замечать любопытную деталь. Мы слишком давно живем в состоянии постоянного обновления.

Сейчас доделают. Сейчас расширят. Сейчас станет удобнее.

Эта фраза вообще стала одним из главных саундтреков современной жизни. Причем речь давно уже не только про асфальт или трубы. Казахстан объявил Год цифровизации и искусственного интеллекта. Госуслуги все глубже уходят в онлайн. Банки разговаривают с человеком через приложения чаще, чем через живых сотрудников. Люди оплачивают покупки телефоном, получают документы в пару нажатий, записываются через сервисы, отслеживают автобусы в реальном времени…

Будущее действительно пришло. И ведь никто не спорит, что многие вещи стали удобнее. Проблема в другом. Вместе с удобством появилось ощущение, будто мир вокруг перестал быть завершенным.

Современный город вообще все реже выглядит готовым к жизни. Раньше перекопанная улица была временным неудобством. Сейчас это уже обычное состояние городской среды. Как и очередное обновление приложения, новые правила, новый интерфейс, очередная реформа или очередная «оптимизация процессов». Мы постепенно привыкли жить в режиме постоянной адаптации.

Наверное, поэтому сегодня так часто звучит фраза «Ну потерпим еще немного». Потерпим ради будущего комфорта. Ради новых стандартов. Ради модернизации. Ради того, чтобы потом стало лучше.

Только это «потом» все время куда-то отодвигается.

Мы живем в очень странной эпохе, где новые технологии появляются быстрее, чем исчезают старые проблемы. Где можно оплатить покупку одним касанием телефона, а потом полчаса объезжать раскопанный перекресток. Где искусственный интеллект уже научился подделывать человеческие голоса, но горячую воду летом по-прежнему отключают по графику.

И самое интересное здесь даже не технологии сами по себе, а ощущение, которое они создают вокруг человека. Ощущение временности. Временно неудобно. Временно перекрыто. Временно перестраивается. Временно дорожает. И человек постепенно привыкает жить внутри этого бесконечного «еще чуть-чуть».

Наверное, именно поэтому современная жизнь все чаще напоминает большой черновик, который кто-то редактирует прямо на ходу. Меняются города, способы общения, транспорт, сервисы, даже привычный ритм повседневности. Человек только успевает привыкнуть к одной версии мира, как ему уже загружают следующую. И, возможно, главный вопрос сегодня уже не в том, станет ли Казахстан современным. Вопрос в другом – успеет ли человек почувствовать себя дома внутри этой бесконечной модернизации.

Попытки реанимировать единую детскую организацию предпринимались и у нас, и в России, и в других бывших союзных республиках. В итоге всегда один результат: так уже не получится. Хорошо это или плохо? Никто не даст однозначный ответ. У той же Всесоюзной пионерской организации имени Ленина были свои минусы и плюсы. Минусы: вступление в пионеры подавалось как поощрение за хорошую учебу. Двоечников показательно не принимали. На задворках организации подрастало идеологическое диссидентство, в том числе и маргинальное. Уже в 80-х пионерия стала движением на бумаге, забюрократизировалась. Помню, как многие носили мятые галстуки в кармане, надевая лишь на линейки и по требованию учителей.

Но были и плюсы. На первом месте – социализация. Пионерские лагеря учили самостоятельности, для части детей это был первый опыт жизни вне семьи – своего рода «свобода». Отдельные массовые пионерские мероприятия несли сплошной позитив: сбор макулатуры и металлолома, субботники, «Зарница», трудовые десанты, помощь ветеранам и престарелым людям. Какая-никакая дисциплина, коллективизм, хоть и ругательное ныне слово.

Все попытки организовать единое детское и молодежное движение в Казахстане проходят три фазы: энтузиазм в начале, реклама в СМИ, активное внедрение в школы, затем медленное угасание и в итоге полное забвение. Редкие успешные примеры основаны, прежде всего, на харизме организатора. Есть сильная, авторитетная личность – может родиться скаутский отряд в отдельно взятом поселке или районе.

Сегодня ни у одной детской организации не будет главного – монополии на досуг подрастающего поколения. Кружки, дворовые клубы, туристические группы – все это гаснет под давлением соцсетей, компьютерных игр, видеостриминга и всепобеждающего индивидуализма. Современный подросток хочет выбирать сам, за версту чувствует формализм, его не прельстишь ритуалами и фишками, вроде красного галстука или значка. Пионерская организация держалась за счет встроенности в госсистему, финансирования и отсутствия альтернативы.

В России дела обстоят чуть лучше, чем в Казахстане. Там есть «Движение первых», «Юнармия», скауты. Также не абсолютно массовые, но довольно крупные, подкрепленные ощутимой госидеологией. Казахстанская модель работы с детьми другая. Она больше опирается на школу, техническое творчество, центры детского досуга.

У нас, наверное, лучше понимают, что все патриотические модели работают максимум на возраст до 11-12 лет. С началом переходного возраста человек резко меняется. Усиливается собственное «я», появляется нетерпимость к формализму, нежелание быть «в толпе». Социальные сети пропагандируют идеалы жизненного успеха, философию прагматизма, конкурентное мышление. То, что не вписывается в коллективное и массовое.

Недавно увидел в родительском доме пионерский галстук старшей сестры, привезенный из «Артека». На нем – десятки автографов от ребят из разных стран. Да, такие вещи могут вызвать ностальгию. Но это ностальгия не по линейкам и дисциплине. Это грусть по детству, романтике, первой влюбленности. Вряд ли кто скучает по школе пионерского актива и зубрежке торжественного обещания. Поэтому на вопрос, нужны ли нам детские организации, можно ответить: да, нужны, но без идеологии, клятв и всяких «Будь готов!».

Это уже не поколение, а несколько десятков людей, которые могут возразить: «Это было не так». Пока они живы, память держится фактом – рядом с таким человеком невозможно слишком вольно трактовать, потому что он поправит. Когда ветеранов не станет, внешне ничего не изменится – останутся даты, церемонии, школьные уроки. Изменится другое – исчезнет живое возражение. Память станет зависеть от того, как ее рассказывают. И это уже видно по конкретным вещам. В разных странах в последние годы массово демонтируют или переносят советские военные мемориалы. С них снимают плиты с именами, меняют формулировки на табличках. Сначала это объясняют благоустройством, затем – переоценкой, дальше – новая версия прошлого.

Звучат тезисы, которые раньше оставались на периферии. Например, в дискуссиях все чаще повторяют версию, что нападение нацистской Германии в 1941 году якобы было «превентивным» – упреждающим шагом. Это, кстати, прямая калька риторики нацистского министерства пропаганды, которое так оправдало агрессию. Еще недавно это считалось маргинальной позицией, сегодня она по-прежнему не принята в академической науке, но заметно чаще звучит в публикациях, интервью, обсуждениях. Ее все настойчивее несут в публичное пространство через блоги и YouTube-каналы. В итоге размывается самое важное – кто защищал, а кто нападал.

Однако параллельно приходит другая действительность. В Канаде, в городе Оквилл, памятник бойцам дивизии Waffen-SS «Галичина» стоял на кладбище с 1988 года. Надпись долгое время не привлекала внимания, но позже стало ясно, о каком именно подразделении идет речь. Части Waffen-SS, в отличие от регулярной армии, напрямую подчинялись нацистскому руководству и неоднократно привлекались к карательным операциям против гражданского населения. С середины 2010-х местные общины начали добиваться удаления памятника. Вопрос обсуждали годами, решали юридические споры, договаривались с родственниками. И только в 2024 году памятник демонтировали окончательно. То есть это не случайный снос – это долгий спор о том, что вообще допустимо считать правдой. Значит, где-то предел памяти поверяют заново, ощущают, что это очень важно.

7 мая – про тех, кто держит границу сегодня. 9 мая – про тех, кто однажды удержал ее ценой жизни. С уходом ветеранов появляется новая граница – в нас. И она тоже нуждается в защите. Отступать некуда: мы последние, кто слышал живых свидетелей. Наша роль – не «хранить память в целом», а не давать ей превращаться в удобную версию. Это делается на бытовом уровне – называть вещи своими именами, не повторять чужие формулы, объяснять детям, что произошло и чем это закончилось, не соглашаться с очевидной подменой смыслов. Других инструментов у обычного человека нет.

В Костанае, чтобы закрыть больничный лист, по-прежнему нужно отстоять длинную очередь в поликлинике. Казалось бы, простая процедура, не требующая сложной диагностики или длительного осмотра. Но вместо нескольких минут – часы ожидания, «злые» очереди, нежданчики в виде внеплановых пациентов в этой людской веренице. Возникает закономерный вопрос: где цифровизация?

Еще более показательная ситуация с одной из детских стоматологий Костаная. Родители приходят к дверям клиники в пять утра, чтобы занять очередь за талоном. В пять! При том что сама она открывается только в восемь. Это уже не просто неудобство – это система, в которой дефицит времени врачей и неэффективная организация приема перекладываются на плечи людей. Причем зачастую работающих, и вынужденных отпрашиваться.

Чиновники бравурно рапортуют о внедрении электронных очередей, медицинских информационных систем, онлайн-записи через приложения. Но если на практике родители продолжают дежурить у дверей, а пациенты стоят в живых очередях, значит, цифровые решения либо не работают, либо существуют параллельно с устаревшими механизмами, либо администрация лечебных учреждений не желает замечать очевидные вещи.

Проблема, на мой взгляд, не только в технологиях. Она в том, как они внедряются. Цифровизация – это не просто наличие приложения или сайта. Это изменение логики процесса. Если для закрытия больничного по-прежнему требуется личное присутствие, значит, процесс не пересмотрен. Если виртуальные талоны к врачу «разбираются» вживую едва забрезжит рассвет, значит, система записи не справляется с нагрузкой и не вызывает доверия.

Важно и другое. Цифровые сервисы должны быть не только внедрены, но удобны, понятны и доступы для всех. Особенно для пожилых людей, родителей с маленькими детьми, жителей отдаленных районов.

Но ведь, однозначно, решения существуют. Нужно лишь желание ответственных специалистов применить их с умом. Закрытие больничного, к примеру, можно перевести в дистанционный формат при отсутствии осложнений у пациента. Талоны распределять через прозрачную онлайн-систему с ограничением «в одни руки». Усилить контроль за фактическим временем приема. Расширить часы работы востребованных специалистов. Это не требует фантастических технологий, лишь элементарных управленческих решений и желания сделать систему удобной для людей.

Цифровизация – это еще и не про отчеты и показатели. Это про то, чтобы человек в 21 веке не вставал с петухами ради талона к врачу и не стоял в очереди после болезни, а мог просто выполнять ряд нехитрых операций на мобильном телефоне или компьютере. Пока этого не произошло, любые разговоры об «умных системах» будут восприниматься с недоверием.

И, пожалуй, главный вопрос сегодня не в том, внедрены ли технологии, а в том, почувствовал ли их человек. Ответ очевиден.