В 25 лет Абулхаир становится ханом Младшего жуза и до конца своих дней беспрерывно находится в самой гуще войн, междоусобных интриг и дипломатических игрищ. Он воевал с джунгарами, башкирами, волжскими калмыками и поселенцами Российской империи. В 55 лет он схватывается с ханом Бараком в драку не на жизнь, а на смерть: давние глубокие противоречия между двумя этими харизматическими личностями неминуемо сводили их к трагическому финалу.

С высоты нынешних лет я по-обывательски прикидываю, как же удавалось ему и его людям без электричества, техники, без знаний о вкусной и здоровой пище, таблеток и интернета двигать гигантские пласты исторических событий, вовлекая в этот круговорот сотни тысяч людей. Только не говорите мне, что тогда был воздух чище, трава выше, а люди сильны экологическим пропитанием. Вы проскачите хотя бы полсотни верст по пыльным буеракам на лошадке, без четких представлений о том, где вы будете спать и есть. Как при полном отсутствии дорог и GPSнавигатора найдете тысячеверстовую дорогу из варяг в греки?

История Абулхаира заставляет нас, вдумчивых и нынешних, всматриваться в глубь веков, чтобы лучше понять, как нам двигаться дальше. Но эта же история жива и дидактична, если все время видеть перед собой образ незаурядной личности, как некий безукоризненный образчик из литературной серии «ЖЗЛ».

Время от времени у нас случаются юбилейные торжества того или иного батыра. Святое дело – помянуть добрым словом знаменитых предков. Но почему-то подобное торжество редко минует скука и формализм, когда сидящие в президиуме люди повторяют общеизвестные факты, словно опасаясь выйти за рамки естественных человеческих эмоций. История – это же как кино, книга, картина художника. Перескажите ее своими прочувствованными словами.

В пору моей молодости, когда еще существовало всесоюзное общество «Знание» и его лекторы регулярно собирали нас по поводу несчастной судьбы афроамериканцев или семимильных шагов по планете учения Маркса-Энгельса-Ленина, ситуация со скукой была почти такой же. Но были и исключения. Все зависело от влюбленности лектора в свой предмет.

Для меня стало полным откровением, когда один из них рассказывал о семейной жизни Карла Маркса и Женни фон Вестфален. Урожденная аристократка, она переписывала его статьи, собирала архив, встречалась с его политическими соратниками. При этом Женни тащила на себе кучу детей, которым порой и есть было нечего… Признаюсь, святой облик Маркса в моих глазах немного поблек – мне просто чуток было обидно за Женни, при чьем участии рождался «Капитал».

Вот почему, сидя на очередном собрании по поводу очередного юбиляра, я с надеждой ожидаю услышать о нем пусть далеко не новые факты, но блистательный по духу, настроению, искренности монолог. Абулхаир не может быть скучным. Скучным историю делают люди, представляя нам ее как один большой гербарий с увядшими листьями.

Сегодня соцсети зазывают учиться на курсы с привлекательными названиями: «Основы искусственного интеллекта», «Работа с нейросетями», «Промпт-инжиниринг», «Вайб-кодинг для работы». Все это тоже недешево, как и электронные учебники – современные аналоги книжек «ПК для чайников», столь распространенных в конце 90-х.

Тогда надеялись на то, что компьютер раз и навсегда освободит от бумажной рутины, от гор макулатуры на столах и в шкафах. Однако все получилось ровно наоборот – наш мир сегодня немыслим без бумаги формата А4. Тонны «Снегурочки» и Svetocopy, цистерны чернил.

К середине 2000-х ажиотаж вокруг компьютеров утих, ПК стал почти предметом мебели, люди научились не только печатать и сохранять, но и обслуживать и ремонтировать умных питомцев. Компьютеризация проникла в начинку бытовых приборов, автомобилей, в сферу услуг. Сейчас любая бабушка осваивает подаренный ноутбук за считанные дни.

Удивительно другое. То, как эпоху внедрения ПК сейчас в точности повторяет эра распространения нейросетей. В 1998 году считалось шиком нарисовать объявление в клипарте Word и после распечатать на цветной бумаге. Сейчас серьезные дяденьки и тетеньки пыхтят, делая коллажи в ChatGPT и оживляя старые фотографии в Runway и Pika.

Недавно побывал на выставке достижений молодежи в одном из районов. Все три стенда представляли собой в той или иной степени ИИ-творчество, просто разного уровня. Местный чиновник пытался удивить стихами Абая, положенными Suno на музыку: «Вы будете поражены, насколько это похоже на живое исполнение!». Однако никто из гостей не удивился. Уже все попробовали: кто-то втихую, а кто-то поделился со всеми родственниками. Чуть сложнее оказался стенд с приложением, созданным с помощью вайб-кодинга. Это программирование без знания программирования. Просто пишешь нейросети, какую программу ты желаешь получить на выходе. Все, что хочешь: от расчета вредных примесей в продуктах питания до централизованной системы мониторинга полей с помощью квадрокоптеров. Да, придется повозиться, может даже неделю, но зато не надо изучать Python годами.

Бум генеративного ИИ захлестнул на всех уровнях. Школьники создали в ChatGPT комикс о вреде наркотиков – получили премию. Дизайнер разработал логотип в KlingAI – подписал контракт. Amazon наполовину состоит из книг, написанных и иллюстрированных с помощью ИИ, и в этом деле не последнюю скрипку играют казахстанцы. Один предприимчивый молодой человек рассказал на солидной конференции, как заставил одну нейросеть писать, вторую – редактировать, третью – искать ошибки и алогизмы, а четвертую – сводить все в единый готовый продукт. И все это без личного участия. Его слушали с искренним восхищением.

Если учесть, что компьютерный бум утих через 10 лет, то, наверно, стоит ожидать падение интереса к нейросетям к 2035 году. Точнее, не падение интереса, а превращение ИИ в обыденный инструмент, пользоваться которым умеет каждый. И как же наивно и странно будут выглядеть нынешние «достижения» и призывы «обучить» тому, что обучения не требует.

Начнем с хронологии. Я родился в эпоху, когда у моего отца, главного бухгалтера облмолобъединения (16 маслосырзаводов!), главным вычислительным инструментом на рабочем столе был арифмометр «Феликс», а для более мелких задач – счеты с деревянными костяшками. Начинка у «Феликса» состояла из шестеренок, рычажков, внутренних цилиндров. Никакого электричества. Да, и в это же время я ездил на паровозах, в которых мало что поменялось со времен изобретения паровой машины: уголь, кочегар, клубы пара.

Я ходил в школу с чернильницей-непроливайкой. Шариковая ручка появилась значительно позже. В первой своей районной редакции я писал заметки именно ею – пишущая машинка была только у секретаря, перелагавшей наши каракули на удобоваримый текст. Первые компьютеры появились пред нашими очами, когда космос уже вовсю бороздили международные станции.

Это о дистанции между мирским и высшим. Что, например, общего между подземным (90 км) андронным коллайдером, разгоняющим пучки заряженных субдоменных частиц до немыслимых скоростей и комбайнером, управляющим «Джон Диром» с помощью спутниковой навигации?

Искусственный интеллект. Его способность быть сверхуникальным инструментом для физиков и лириков. Он может все: сочинять книги, управлять кораблями без единого матроса, обучать малых и старых, за секунду выстраивать сложные логистические цепи и столь же изящно упаковывать всех нас в цифровую матрицу. Это уже очевидный факт.

Поговорим о неочевидном. Легкость, с которой говорят о всеобщей компьютеризации, без четкого анализа встраивания ее в нашу повседневную жизнь, кардинально нашу проблематику не решит. Купить тот самый комбайн с тьмой апгрейдов – не проблема. Даже у меня в машине стоит спутниковый навигатор, который за восемь лет жизни авто мною включался не более двухтрех раз. И то из любопытства. Корень проблемы глубже, он на низах – в наличии механизаторов в селах, в человеческом капитале. Этот ресурс – искусственно не возобновляемый. Нет профтехшкол, типа СПТУ – не будет вам и комбайнеров. Это и на деревянных счетах легко просчитывается.

ИИ и в своем пророчестве о профессиях, которые вскоре окажутся невостребованными, тоже не гигант мысли: скорняки, которым мы, охотники, когда-то сдавали на выделку шкуры, исчезли еще до появления самого ИИ. Это предсказуемый технологический отбор, вследствие чего чернильницу-непроливайку вполне ожидаемо победила мышь с клавиатурой. Но когда ИИ оживляет неестественной улыбкой фотографии умерших людей, я не считаю этот ингредиент соковыжималки удобоваримым. Это не упрек ИИ, это вопрос деградации этики.

Американский пенсионер Билл Джонс опубликовал на Amazon 445 книг, подготовленных при помощи ChatGPT. Для меня этот факт – из серии «чем бы дитя не тешилось…». Я еще не настолько стар, чтобы не различить живого тепла подлинной книги (картины, фото) от ее нейронного клона.

Ученые называют этот феномен «техноференцией», когда цифровые устройства вмешиваются в межличностное общение. Родитель физически рядом с ребенком, но его внимание постоянно «разрывается» уведомлениями и скроллингом ленты. А ребенку важнее визуальный и эмоциональный контакт «глаза в глаза».

На днях сижу на лавочке сквера Рудного с электронной книжкой в руках. Подсели дети лет 10-12. И как-то вышло, что мы завели беседу. Я отложила в сторону книгу и стала общаться с ребятами. Глаза в глаза, эмоционально включаясь в процесс коммуникации. Говорили о серьезных темах: о смысле жизни, о предназначении, об умении держать удар в трудных ситуациях, о том, как несмотря ни на что, жизнь прекрасна.

Увлеченная нумерологией, я поинтересовалась датой рождения ребят и описала свойства каждого числа. Один мальчик подозрительно посмотрел на меня и отказался сказать дату рождения. Видимо, родители научили важному правилу: никогда не разговаривать с неизвестными. Но по ходу разговора, он все же поделился датой рождения. Детям было интересно узнать новое, мне – поделиться тем, что знаю. Потом ребята умчались, а я вернулась к чтению. Однако минут через 10 ко мне подбежал один из мальчиков и подарил подвеску на телефон в виде вязаной печеньки со словами: «Вам на память о Рудном». Вслед за ним еще один мальчик вручил брелок. Я растрогалась. Им так пришлась по душе беседа, что захотелось меня отблагодарить. Значит, сказанные мной слова, наше общение для них не стало проходным, а запало в душу.

Об этом говорят и исследования: качество общения важнее количества времени, проведенного с ребенком. Исследования за последние 50 лет показывают, что современные родители проводят с детьми больше времени, чем родители в 1960-1970-х годах, несмотря на свою бОльшую загруженность. В 1965 году матери в развитых странах уделяли детям в день в среднем 54 минуты, отцы – 16 минут. В 2010-2020-х годах цифры подросли – 100-120 и 50-80 минут соответственно. Время варьируется от культуры, декретной политики и доступности детсадов.

Лидеры по времени – Дания, Ирландия, Нидерланды (150-180 минут в день). В скандинавских странах этому способствует короткий рабочий день и поддержка равенства в воспитании. В Канаде и США 120-130 минут отдают мамы, отцы – 75-85 минут. Меньше времени с детьми проводят родители в Японии и Южной Корее – всего 40-60 минут.

Причем исследования выявили любопытную деталь: родители с высшим образованием проводят с детьми больше времени, чем родители со средним. Это связано с осознанным стремлением инвестировать время в развитие детей. Но также цифра часов, проведенных рядом с ребенком, слабее влияет на его успехи и психологическое здоровье, чем наличие 20–30 минут в день полного, неразрывного внимания (без гаджетов и отвлечения на работу).

Новость, которую таковой можно считать лишь в контексте дефицита информации из официальных источников, автору этих строк сообщил бывший депутат Сената РК. К ней добавил историю гарантии, которая сейчас отменяется, а тогда была принята:

«Госгарантию на сохранность пенсионных накоплений предложил я. В ходе обсуждения законопроекта в Сенате прямо на пленарном заседании я задал вопрос и предложил внести эту поправку Павлову А.С. Он был вице-премьером, и на удивление сходу согласился. С этой и другими поправками законопроект вернули в Мажилис».

Дальше написала бывшему депутату Мажилиса (бывшим он стал в первый день июля). Вопрос мой получился, мягко говоря, сердитым: как же вы умудрились на такую непопулярную экономию бюджета перед грядущими выборами? Инфляция лет через 10 переполовинит вклады. Ответ был таким:

«Правительство под занавес внесло пакет по оптимизации социальных выплат. Широко не обсуждался. Я сам узнал из прессы. Но, да, гарантий нет, однако любой вкладчик может поменять пенсионный фонд, если не доволен доходностью. У нас проблема гораздо серьезнее. Все, кто вступил в трудовой возраст после 1998 года, не получит ни тенге солидарной пенсии. И если он не отчислял на свой пенсионный счет (а таких уже около трех миллионов человек), ему скажут, что он ничего не накопил. Вам говорили «отчисляйте». Вот тогда точно будет, не знаю, какое слово подобрать. Поэтому обсуждается уже год, как решить эту будущую проблему».

Все-таки обсуждается, как будут жить те, кто не отчислял. Другой вопрос: почему не отчислял? Только ли он/она виноваты? Может быть, надо мониторить, например, с помощью шустрого искусственного интеллекта, сколько отчисляют работодатели? Кто-то же у них работает, если бизнес на плаву. И за счет каких средств выживают сейчас те, кто не вкладывается в будущие пенсии? Если их около трех миллионов человек, «отгадку на эту загадку» можно найти. Но опять же, много ли выгадают те, у кого ежемесячно из года в год изымают 10% зарплаты в негарантированных условиях атакующей инфляции?

«Хорошо, что ты переместился в шутер-зону», – сказал один. «Это только второй левел», – ответил другой. Затем последовали загадочные: «Нужно брать только с гипером», и вот это особенно заинтриговало: «Ты что ли там хилишься?».

Позже внук любезно объяснил мне, что никакой тайной организации не существует. «Левел» – это уровень, «хилиться» – восстанавливать здоровье персонажа, «шутер» – жанр игры, а «гипер» – усиление.

Лингвисты утверждают, что язык – самый чувствительный барометр общественных изменений. Стоит появиться новому явлению, как оно почти сразу оставляет след в речи. Когда-то в русский язык пришли слова, связанные с мореплаванием, затем с техникой, позже – с компьютерами.

Ну, конечно же, одним из главных «поставщиков» новых слов стали компьютерные игры. Как человек старшего поколения, я хотела было посетовать на то, что язык засоряют иностранными словами. Но вспомнила, что такие родные и знакомые «театр», «портфель», «галоши», «автомобиль» когда-то тоже были чужими. Получается, русский язык никогда не закрывал дверь перед новыми словами. Он, скорее, вежливо спрашивал: «Вы к нам надолго?». Одни гости приживались, другие исчезали так же быстро, как появлялись.

Однако современные игровые слова отличаются тем, что распространяются с невероятной скоростью. Интернет делает свое дело. Сегодня один подросток произнес новое слово, завтра его повторяют тысячи, а послезавтра родители уже делают вид, что понимают, о чем идет речь. Иногда, правда, получается не очень убедительно.

Но все же не может не волновать другое. Одно дело – использовать специальные слова во время игры, где они действительно помогают быстро понять друг друга. Совсем другое – когда они начинают заменять обычные слова в повседневной речи. По ощущениям, язык отправили на скамейку запасных, хотя он еще вполне готов играть в основном составе.

Получается своеобразный языковой парадокс: словарный запас вроде бы растет, а выразительность речи иногда становится беднее. Чем больше готовых шаблонов, тем реже возникает желание подобрать собственное точное слово.

Я вовсе не считаю, что подростков нужно отучать от игрового жаргона. Каждый возраст имеет свои слова, свои увлечения и даже свои языковые привычки. Важно лишь помнить, что существуют разные ситуации общения. С друзьями можно говорить на языке игры, а сочинение, деловое письмо или публичное выступление требуют красивой, грамотной и выразительной речи.

И, да, я совсем не готова отвечать внуку, что «бабушка уже прокачала навык приготовления пирожков до максимального левела». Все-таки некоторые традиции лучше не менять. А вот русский язык, как мне кажется, достаточно мудр, чтобы принять новые слова и при этом сохранить свое главное богатство – точность, красоту и выразительность.

Короче, есть некий уровень профессиональной самодостаточности, когда представляясь, о себе можно говорить сдержанно, но без стыда. Или делать хорошие поступки без ложной скромности.

Я об интернетовском хайпе – явлении, которое в переводе с английского значится как «шумиха, навязчивая реклама, искусственно создаваемая популярность». Разберем на примере.

Вот девушка дает купюру в 10 тысяч тенге бабушке, торгующей вязаными носочками. Не покупает, а просто дает, говоря на камеру, что это от души, от сердца. И крупным планом на экране замешательство и слезы этой бабушки. В другой истории парень просит таксиста довезти его с девушкой за пару кварталов от дорогого кафе, где они только что обедали. Денег нет. Пожилой таксист-гастарбайтер пожимает плечами, типа, всякое в жизни бывает и кивает «Садитесь, довезу». А ему в ответ выносят пакет с ноутбуком и снимают на камеру его растерянность и благодарность. Или некто внезапно оплачивает старому человеку на кассе его нехитрые покупки, добавляя к ним новые, побогаче.

А потом идут лайки и комментарии. Меня больше всего смущают такие: «Сделал доброе дело, так нефиг кричать о нем!». «Че, решили хайпануть на бедности других?». «Дешевой славы захотелось, позорники?!».

Мне кажется, комментаторы в этом случае перепутали горячее с квадратным. Есть такое слово – эмпатия. Сопереживание, сочувствие, участие. С мобильником или без него, подбирайте выброшенных котят, помогайте тем, кто нуждается в помощи или отвечает на вашу просьбу, даже наигранную, участливым действием – результат всегда очевиден. Показать миру свою доброту, надеясь, что за тобой последуют другие, это не бахвальство и не жажда дешевой популярности. По мне такие съемки и кадры – это способ поднять в нашем человеческом сообществе волну подобных поступков.

Когда Лионель Месси, имя которого в футбольном мире примерно на том же уровне, что для физиков Альберт Эйнштейн, рассказывает, как он купил своему другу детства многомиллионное имущество, он это делает не для накачивания собственного величия – у него и так его полно. Морального и профессионального. Месси показывает миллионам своих поклонников, насколько важно замечать тех, кому не выпал шанс купить булочку с изюмом, поскольку денег хватило только на крупу с полки социальных товаров…

В моем пионерском прошлом было популярным движение юных тимуровцев. Оно возникло из книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда» еще в довоенное время – в 1940 году. Говоря современным языком, это было волонтерское движение, помогавшее пожилым людям колоть дрова, заготавливать сено, словом, по хозяйству. Роль смартфона и инстаграмовских рилсов блестяще сыграло всего-навсего одно художественное произведение. И если меня в преклонном возрасте какой-нибудь юноша переведет через дорогу или купит мне пачку пельменей, снимая весь процесс на камеру, я приму это, как свершившееся не по моей вине благо. Хорошее не может быть стыдным.

Еще 10-15 лет назад хамство в общественном месте вызывало осуждение. Сегодня ролики с конфликтами собирают миллионы просмотров. Многие участники таких сцен чувствуют себя не нарушителями спокойствия, а борцами за справедливость. Человек приходит в кафе, магазин, поликлинику или госучреждение и с первых минут начинает разговор с претензий. Не потому, что его права действительно нарушены, а потому, что агрессия кажется самым быстрым способом получить желаемое.

Достаточно вспомнить многочисленные случаи в аэропортах, когда пассажиры устраивают скандалы из-за задержки рейса, хотя сотрудники на стойке регистрации никак не могут повлиять на погоду или технические проблемы самолета. Люди снимают, например, продавцов на телефон, выкладывают видео в интернет и пытаются устроить публичную травлю за малейшую ошибку.

Подобный потребительский терроризм давно вышел за пределы сферы услуг. Он проник в повседневную жизнь. Соседи шантажируют друг друга жалобами, родители конфликтуют с учителями, клиенты угрожают исполнителям негативными отзывами еще до начала работы… Возникает ощущение, что конструктивный диалог постепенно уступает место принципу «Добивайся своего любой ценой».

Причин у этого явления несколько. Во-первых, социальные сети создали иллюзию власти. Любой человек может за несколько минут собрать аудиторию и попытаться оказать давление через общественное мнение. Во-вторых, культура потребления внушает мысль, что клиент всегда прав, даже когда он объективно неправ. В-третьих, общество все чаще поощряет эмоциональность вместо ответственности.

Не менее заметным явлением стали так называемые «яжемать» и «яжепотребитель». Они требуют привилегий не потому, что ситуация действительно особенная, а потому, что считают себя особенными. Очередь должна пропустить именно их. Правила должны измениться именно для них. Исключение должны сделать именно для них. А если этого не происходит – получайте скандал.

Страдают все. Работники начинают относиться к людям настороженно, ожидая очередного конфликта. Обычные посетители вынуждены наблюдать чужие истерики. А сами скандалисты постепенно убеждаются, что уважение и взаимопонимание больше не работают.

Конечно, защищать свои права необходимо. Но между защитой прав и потребительским терроризмом – огромная разница. В первом случае человек добивается справедливости. Во втором – использует давление, угрозы и общественный резонанс, как инструмент получения преимуществ.

Любое общество держится на негласном соглашении уважать друг друга. Когда вместо диалога мы выбираем шантаж, а вместо аргументов скандал, разрушается не только культура общения. Разрушается доверие. И если сегодня потребительский терроризм кажется комуто эффективным способом решить проблему, завтра он может стать причиной того, что нормальное человеческое общение окажется редкостью.

Еще недавно казалось, что человеку не хватает информации. Поэтому мы строили быстрый интернет, создавали социальные сети, новостные агрегаторы, мессенджеры. Мир решал проблему информационного голода. Решил. Теперь информации столько, что она льется из каждого кармана. Достаточно достать телефон. Любой человек может снять видео, прокомментировать событие, сделать выводы и обратиться к аудитории, которая иногда оказывается больше, чем у газеты или телеканала.

Мы живем в странное время. Видео уже не является доказательством. Фотография тоже. Голос можно подделать. Цитату вырвать из контекста. Новость придумать. А искусственный интеллект вообще научился создавать людей, которых никогда не существовало. Раньше вопрос звучал просто: «Что произошло?».

Сегодня все чаще приходится спрашивать: «А произошло ли это вообще?».

Парадоксально, но чем больше информации появляется вокруг нас, тем больше сил приходится тратить на ее проверку. Причем последствия ошибки давно перестали быть безобидными. Ложная информация редко существует сама по себе. Она почти всегда вызывает эмоцию. Возмущение. Страх. Ненависть. Желание немедленно занять чью-то сторону.

Достаточно посмотреть на любой крупный международный конфликт последних лет. Каждая сторона ежедневно производит огромное количество контента. Часть сообщений позже опровергается, часть оказывается вырванной из контекста. Но эмоции, которые они вызвали, уже успевают разойтись по миру. И так происходит не только на войне.

Фейковая история о чиновнике способна вызвать волну агрессии. Недостоверный пост о враче может разрушить репутацию человека. Фальшивый скриншот способен поссорить друзей, разрушить семью или уничтожить карьеру быстрее любого судебного решения. Ложь редко убивает сразу. Обычно она сначала создает отношение.

Возможно, именно поэтому сегодня меняется и роль журналистики. Долгое время журналист был человеком, который первым приносил новости. Теперь новости приносят все. Настоящей ценностью становится другое. Проверить. Уточнить. Сопоставить. Отделить факт от эмоции и свидетельство от слуха.

Это не так заметно, как громкий заголовок. Не так эффектно, как вирусный ролик. Но именно на этом держится общественное доверие.

Возможно, профессия журналиста сегодня нужна не потому, что без нее люди останутся без информации. С информацией как раз проблем нет. Проблема в том, что среди миллионов сообщений становится все труднее понять, чему вообще можно верить.

Именно поэтому журналистика незаметно меняет свою роль. В отличие от случайного автора в социальной сети, за журналистом стоит редакция, репутация, профессиональные стандарты и ответственность за ошибку. Это не делает журналистов безгрешными, но создает важный механизм – каждое слово приходится соотносить с фактами. Возможно, поэтому журналистика остается востребованной даже в эпоху блогов, стримов и социальных сетей. Потому что информация перестала быть дефицитом. Дефицитом стало доверие.

Да, где-то в начале февраля весь мир борется с ненормативной лексикой. По этому поводу сломано немало копий. Одни утверждают, что брань – это часть культурного кода, другие, вкупе с законом, приравнивают нецензурщину к нарушению общественного порядка.

Во времена Пушкина и Баркова мат считался признаком здорового, незашоренного ума. Есенин и Маяковский, насколько известно, тоже не гнушались загнуть. В постперестроечное время очень популярной в народе была группа «Сектор газа», весь репертуар которой представляет антологию обсценной лексики. Но вряд ли современные дети читали «грязные» стишки классиков и вообще чтолибо слышали об ансамбле из Воронежа. Весь их низовой лексикон заимствован, отчасти у сверстников, отчасти у близкого окружения.

Летом во дворах полно детей. Что сразу бросается в уши? Во-первых, грубое обращение. Дети не церемонятся друг с другом. Промазал по воротам – получи ушат отборных оскорблений, где «баран» и «слепой» – самые невинные слова. Во-вторых, лексика зачастую уголовная. В-третьих, мат, который из детских уст звучит просто отвратительно. Культурный код, говорите? Барабанные перепонки лопаются.

Читаем в новостях: этим летом в Костанайской области будут работать 12 загородных оздоровительных лагерей. На 113 тысяч школьников 12 лагерей. Некоторые отрабатывают по пять сезонов за лето, стремясь охватить и оздоровить как можно больше, но все равно лагерей мало. Почти 10 тысяч детей у нас на один лагерь. Листаем старые газеты: в 1969 году в области функционировали 92 лагеря.

Почему речь о летнем детском отдыхе? Тут все понятно без лишних слов. Главное – дети под присмотром. В присутствии воспитателей будет материться только самый отъявленный хулиган, да и то его быстро на место поставят. Атмосфера в организованных детских коллективах лучше, чем во дворе. По себе помню: после лагеря хочется «Руслана и Людмилу» наизусть выучить, а не словесные баранки гнуть.

Если бы дети шумели за окном только днем, это было бы полбеды. Сейчас темнеет поздно, и родители отмахиваются: пусть гуляют, меньше под ногами крутиться будут. Между тем в Казахстане любое лицо, не достигшее 18 лет, по закону считается ребенком. С 23 часов до 6 утра несовершеннолетним нельзя находиться на улице без сопровождения родителей или других законных представителей. Я почти уверен: многие считают, что это какая-то устаревшая советская норма. Потому что во время дискуссии в соцсети за напоминание о ней на автора этих строк обрушились оскорбления и угрозы. То есть люди сочли, что я предлагаю инициировать такой закон. А он есть и его никто не отменял.

Темы детской бесхозности и детского мата поднимаются в СМИ ежегодно. Как только приходит лето. Говорить об этом уже как бы даже старомодно, можно прослыть ретроградом и брюзгой. Между тем, если мы говорим об этом каждым летом, значит, в отношении бесконтрольности ничего не делается. А не делается, потому что проблемой не считается. До первого вопиющего случая.