Офицерские погоны он надел в 1982 году, служил, 25 лет руководил первым в республике музеем МВД. Милицейскую службу называет незримым фронтом, на котором ни на минуту не прекращалась борьба добра со злом. Может быть, громко сказано, но по существу. И вот вам первая история, которую он описывал когда-то в газете…

И всё-таки погранвойска

Владимир Полторацкий (на фото) родился в обычной сельской семье. Отец был водителем, мама экономистом в совхозе. Школу оканчивал в Наурзумском районе, в Докучаевке, в 1985 году. И к этому времени он твердо знал, что будет делать дальше. Два года назад в их райцентр привезли фильм «Пограничный пес Алый». И это кино настолько запало ему в душу, что Владимир решил навсегда связать свою судьбу с пограничной службой.

Это не была мимолетная детская мечта. Владимир серьезно готовился к поступлению в пограничное училище в Алма-Ате. По утрам зарядка, бег, комплекс специальных упражнений. Но две попытки поступить в пограничное училище закончились неудачей. Зато в перерыве между ними окончил СПТУ. Кто же знал тогда, что умение управляться с трактором очень пригодится ему однажды.

Однако мечта о погранвойсках сбылась, хотя и не совсем так, как Владимиру хотелось. Осенью его призвали в армию, и он примерил, наконец, форменную фуражку с зеленым околышем. Чунжинский пограничный отряд, четыре месяца учебки, отработка всех навыков, и… Владимира отправили в комендатуру пограничного округа. Водителем. Полтора года он рулил по столице, другой бы радовался такой службе, а ему хотелось на заставу. Но в армии выбирать не приходится.

Служба, погоны, нарушители…

Отслужил как надо, вернулся домой и, в общем-то, особо не пришлось выбирать профессию и место работы. Пошел водителем в автобазу: приличная зарплата, новая техника, родители довольны. Но однажды приятель позвал его поступать в милицейское училище, и он снова загорелся. Милиция это, конечно, не пограничная застава, но что-то общее у них есть. Служба, погоны, нарушители. Поступил в АлмаАтинскую средне-специальную школу милиции. Домой вернулся в 1991 году, юристом и с погонами лейтенанта на плечах.

Поначалу служил в уголовном розыске Наурзумского РОВД, потом его перевели в совхоз «Буревестник». Участковый там был, но одного его было мало. Тысяч пять населения, и народ непростой, встречались такие биографии, что не приведи Господь. Владимир прибыл туда в апреле 1992 года, месяц отслужил, не зная ни дня покоя, и тут случилось ЧП.

Место происшествия

Он хорошо запомнил этот майский день. Теплый, солнечный, на него пришелся Родительский день. Кто-то пошел на погост, родных помянуть, а коекто дома… праздновал. Владимир был в опорном пункте милиции, когда кто-то из совхозных прибежал, запыхавшись: «Командир, там, в Заречке, стреляли, что-то случилось». Полторацкий бросил бумаги, пистолет в кобуру (стреляли!) и помчался в эту самую Заречку, на край поселка.

Место происшествия видно было издалека. Директор совхоза Анатолий Буланников, председатель сельсовета Александр Дудин, участковый инспектор Анатолий Попович, толпятся соседи. А из дома крики, звон посуды, и вдруг выбегает растрепанная девчонка. Осторожно вместе с председателем сельсовета вошли в дом, прошли в дальнюю комнату. В доме с утра гуляли, много пили, потом начали драться. Мужик, назовем его А., его сожительница, двое детей. Девчонка 16-ти лет, когда началась потасовка, вырвалась из рук дебошира и выскочила на улицу. В руках пьяного мужчины, не раз сидевшего в известных местах, остался мальчишка четырех с половиной лет.

Заложник

Пьяный одной рукой держал мальчика, в другой был нож. «Не подходи, – заорал он из комнаты, – пацана зарежу и себя жизни лишу». Фильмов что ли пересмотрел про захваты и заложников? А пьяный мужик орал как по сценарию: «Дайте мне машину с полным баком и везите из поселка, иначе пацана зарежу». Дудин, председатель сельсовета, тихо сказал Полторацкому: «Дай мне пистолет, я ему прямо в лоб ударю». Владимир знал, что он человек серьезный, мастер спорта по самбо. Но кто же даст свое табельное оружие, и где гарантия, что он не попадет в ребенка?

Пришлось отступить и быстро решать, что делать. Машину искать было некогда, Дудин заправил свою служебную «четверку» и подогнал к дому. Сам остался за рулем и сказал участковому: «Все готово, пусть выходит».

Озираясь по сторонам, во двор вышел пьяный мужик, держа нож у горла ребенка. Увидев председателя сельсовета за рулем, успокоился, но на датчик топлива глянул: «Полный бак!». Сел на переднее сиденье, рядом с водителем, все так же держа мальчишку: «Езжай за околицу».

Владимир Полторацкий не выпустил «четверку» из поля зрения. Сначала он потихоньку ехал за ней на каком-то попутном грузовике, но это было слишком заметно, и у края поселка пересел в стоявший там трактор. Тут-то и пригодились ему знания, полученные в СПТУ.

«Володя, бей!»

За поселком водитель «четверки» сделал вид, что машина заглохла и полез открывать капот. Полторацкий был совсем рядом, укрываясь за дамбой. Встретился глазами с водителем, и тот крикнул ему: «Володя, бей!». Было бы хорошо выбить пистолетом боковое стекло и стрелять наверняка. Но времени даже на такое движение не было, Полторацкий встал рядом с машиной и дважды выстрелил через боковое стекло в преступника. Тот обмяк, выронил нож, а Дудин подхватил ребенка. Целехонький, ни одной царапины. И преступник жив, только ранен.

Набежали люди, с явным желанием порвать раненого на куски. А Полторацкий стоял с пистолетом в руках: «Мне 23 года, всего ничего милицейской службы, и уже пришлось стрелять. Пусть в дрянного, но все же человека». Очнулся, и начал вместе с Дудиным отгонять от раненого людей.

В РОВД применение оружия признали правомерным. Выписали благодарность в приказе и выдали премию – 500 рублей. Чуть больше двух окладов по тому времени.

На перекрёстке двух дорог

Был, конечно, суд, на него подстреленный им мужик приковылял с палочкой. Присудили ему семь или восемь лет колонии. Семья Владимира переживала. Мол, бросай ты эту службу, ведь самого убить могут. Но он, конечно, не бросил, не тот характер, служил на разных должностях в районах. Всякие бывали происшествия, но это особенно запомнилось.

В 43 года Владимир Полторацкий сдал табельное оружие, служебное удостоверение и вышел на пенсию. Еще не старый отставник в звании майора запаса.

Владимир и на пенсии нашел себе дело по плечу и характеру. Работает охранником на АЗС, на перекрестке двух дорог у Большой Чураковки. Заправке повезло: с таким охранником можно спокойно работать. Он всегда в форме.

А мальчик, которого он когда-то спас… Мальчик уехал с мамой на ее родину – в Башкирию. Вырос, создал свою семью.

Владимир Полторацкий с женой Венерой

Фото из семейного альбома Владимира ПОЛТОРАЦКОГО

Как писал автор летних заметок в журнале «Северный вестник», Кустанай выглядел какимто незавершенным, словно карандашный набросок на бумаге. Но уже видел наблюдательный глаз и широту «прошпектов», и отбор наилучших домов, вынесенных на главные улицы, и тополя, которые тонкими прутиками тянулись вверх.

До наших дней дошли

В головах у людей, которые связали свои судьбы с Кустанаем, уже роились планы грандиозные. Братья Яушевы из своего Троицка очень пристально наблюдали за ростом «степного Чикаго», прикидывая, а не пора ли переносить туда часть своего бизнеса. Здесь умножат свои достояния крепкие хозяева Стахеевы, Шахрины, Кияткины, Каргины, Сенокосовы, Никоновы. Нам останутся в наследство не только их имена, но и здания, традиции.

Скоро, скоро войдут они в силу, создавая рабочие места и умножая свои доходы. Швейцарский гражданин А.П. Лорец еще только присматривается к городу, но уже в 1906 году привезет он высшую награду за свой пенный напиток с международного конкурса. Завод его стоит по сей день. И железная дорога живет, которую кустанайские купцы щедро спонсировали. И мечеть, которую долгие годы называли татарской, имея в виду национальную принадлежность Яушевых.

В пассаже братьев Яушевых

Храма как такового еще не было – в первые годы нового города его заменяла небольшая часовня. Да и священника постоянного не было, его обязанности поначалу исполнял приезжавший из Троицка о. Павел Подбельский, затем его сменил о. Василий Гиляров. «Но уже шла работа над проектом большого храма, на него собирались народные деньги, по всем расчетам их понадобится не менее 12 тысяч рублей. За постройку церкви энергично взялся недавно назначенный новый уездный начальник, и можно надеяться, что дело не остановится на полдороге».

Не остановилось, большой Свято-Никольский храм, который проектировал епархиальный архитектор А. Савинич, украсил центр города. Талантом зодчего были созданы не только этот собор, но и изящный Иверский женский монастырь, и двухклассное русско-казахское училище. До наших дней сохранилось лишь красивейшее здание, в котором нынче расположена художественная школа. Монастырь остался только на старых фотографиях, как и сам храм, разрушенный в 1937 году. А знаете ли вы, с какой целью рушили тот храм? Для добычи кирпича – заметка из газеты «Сталинский путь» сохранилась в нашем архиве.

Кого я забыл упомянуть в этом перечне славных имен и дел? Конечно же, многих: здесь места не хватит для всех сюжетов. Наверное, стоит вспомнить знаменитого виноторговца А.Ф. Поклевского-Козелла, который оставил нам прекрасное здание Народного дома рядом с пассажем братьев Яушевых. Бренд его крепких напитков, между прочим, до сих пор в мировом топе. А вот другой наш купец из большого рода Негрулей менее знаменит. Но Негрулевские сады еще полвека назад знал каждый кустанаец. И где-то там в гуще сорняков и кустарников может быть лежит еще зарытый старым купцом клад.

Только бы установиться

Но самый ценный клад был не зарыт, а посеян в умах тысяч ребятишек Кустаная и всей Тургайской области. Здесь имею в виду, конечно же, выдающегося ученого, педагога, просветителя Ибрая Алтынсарина. Пока купцы и меценаты еще только начинали свои проекты, великий Ибрай уже открыл первое русско-казахское училище. Автора «летних заметок» искренне радует сам факт создания таких школ, в которых за одной партой рядом сидят казахский мальчик и русский. Одно лишь огорчает нашего путешественника: к моменту его приезда в Тургайскую область школ насчитывалось всего четыре. На 300 тысяч населения области это очень мало.

Между тем уездные власти жестко ограничивали количество жителей самого Кустаная и его двух поселков. Отмерив определенную площадь под заселение и отсчитав в уме предельное для нее число населения, они надеются удержать город в жестких границах. Смысл таких ограничений понятен: не следует портить отношения с коренным населением, сокращая земли под традиционные выпасы скота. Но народ со всех губерний все прибывает и прибывает и каким-то образом находит себе пристанище. И часто там, где его не ожидали увидеть власти.

Один из основателей Затоболовки Ширнин Осип Никитович.

Рассказчик наш, следуя слухам, выезжает за пределы города, чтобы лично убедиться в существовании таких поселений, а заодно и посмотреть своими глазам, как там живется переселенцам. Это путешествие он, конечно же, начинает с Затоболовки, которая временами просто ошарашивает много повидавшего человека. «Здесь уже прямо натыкаемся на земляные ящики с боковыми отверстиями для окон, где в эти отверстия успели вставить рамы, а где так еще и целой стены будущего дома не хватает. Работа кипит, особенно на окраине поселка, где прямо на поле, часто в дальнем расстоянии от последнего дома, остановился неделю назад приехавший поселенец и торопливо обсиживает место. Он не без основания рассчитывает, что только бы ему установиться, а там его не сгонят».

Но одной Затоболовкой движение в глубь степи, конечно же, не ограничивается. «Еще в Троицке, – пишет автор, – пришлось нам слышать, как о «новинке», о поселке, основанном в 40 верстах к северу от Кустаная на самом Тоболе. В нем насчитывали 40 домов и до полутораста душ. Приехав в Кустанай, мы увидали, что и там это поселение было «только что открытым». Представьте себе: никакого начальства нет у них, ни церкви, к священнику за требами не ходят, а землю у хозяина арендовали, пашут, сеют, как есть деревня. Только недавно поставили им старосту из их же среды».

Уже и название есть

Дотошный путешественник, конечно же, не утерпел и лично отправился посмотреть на один такой поселок. «Когда мы посетили новооткрытую деревню, то нашли, что она представляет действительно много своеобразного, – и, прежде всего, по внешности. Здесь, особенно если смотреть издали, ничего напоминающего жилое помещение, скорее, какието горы кизяка, кучи сваленной земли. Только подъехав ближе, вы различаете, что это «дома».

Устройство этих домов неприятно поражает взгляд. Землянки, соломенные шатры, навесы, а то и просто ямы, вырытые в высоком берегу реки. Обошел весь поселок, оказалось, что таких «домов» здесь было не сорок, как их насчитали ему в Троицке и Кустанае, а почти вдвое больше – 76.

Но и это не все. Когда расспросили переселенцев, то выяснили, что между Кустанаем и этим поселением существует еще три поселка, пока неизвестных уездным властям. «Два из них видны с дороги, третий спрятался под горой. Поселились тоже недавно, в начале лета. Один поселок уже и название получил: «Жукова заимка» (судя по всему, потом его называли просто Жуковка. – Прим. автора). В них насчитывали 20, 15 и 19 дворов». Посещать все эти крохотные поселения у автора не было ни времени, ни желания. Но, по его же словам, решимость крестьян селиться в степи поддерживали слухи о скором выходе «указа о поселках», который якобы должен узаконить это самовольство.

Чиновники в ответ на такие слухи только пожимали плечами, а мужики стояли на своем: точно будет такой указ и никто нас отсюда не погонит. В этой мысли их укрепляло прямое указание губернатора: «всех поселенцев, которые уже обстроились и обзавелись хозяйством, оставить на их местах, хотя бы среди них и оказались недоимочные или без «увольнительных свидетельств». «Как бы ни относились к этому распоряжению, – пишет автор, – но оно является истинно человечным, прощая мелкие грешки и расчищая путь жизненной правде перед формальной буквой закона».

С тех пор миновало много лет, город наш растет и кое-что из старых времен еще сохранилось в его кварталах. И даже за его пределами есть села, в которых угадываются следы первых переселенцев…

Фото из архива редакции, а также из открытых источников

Такой суровой зимы новоселы не ожидали. И не все семьи в полном составе и добром здравии встретили весну 1882 года. Что было запасено на черный день, все проели, скотина частью падала, частью ее продавали. Словом, бедствовали сильно. Правительство пришло на помощь, выдало ссуду, и эта поддержка оказалась очень существенной. Урожаи 1884 и 1885 годов дали возможность вернуть заем обратно.

Зима была суровой

Участки под застройку выдавали по жребию – в итоге город заселялся неравномерно, с частыми пустырями, и растянулся на большую площадь. Мужик мог замерзнуть со всей своей семьей изза охапки дров, а ближайший сосед ничего не знал и не ведал о том. Бураны насквозь пронизывали хилые домишки, иные засыпали снегом по самую печную трубу. Бедствия суровой зимы заставили власти изменить порядок выдачи участков. Теперь новоселов решили селить одного возле другого, порой целыми кварталами. Земля под поселение была разбита на 106 кварталов по 10 дворовых участков в каждом.

К сожалению, и эти перемены принесли сюрприз, какого не ожидали. Выдача документов на землю фактически оказалась в руках простого писаря. Земельные участки, понятно, были далеко не всегда равноценны, и кто бы устоял перед соблазном поживиться на этом обстоятельстве? «Кто даст хорошие деньги, тот и получит любое место», – вспоминал один переселенец из поздних. А к лету 1882 года власти столкнулись еще с одним сюрпризом: вдруг обнаружилось, что среди переселенцев немало таких, кто явился в город без документов, без «увольнительных приговоров». Трудно сказать, что было этому причиной: невежество переселенца, удаленность уездной администрации, представитель которой все еще жил в г. Троицке. Или, как пишет автор статьи, «возможность обделывать под шумок свои делишки, благодаря темным личностям, или все это вместе взятое».

Но все неувязки были сущей мелочью в сравнении с новаторскими идеями, которые овладели умами администраторов. В головах чиновников поселилась заманчивая мысль: устроить в степи одновременно город и деревню. А еще хотелось активно внедрять в жизненный уклад коренных обитателей степи земледелие, различные промыслы и торговлю.

За словом последовало дело. На указанном месте решено было отмежевать 350 десятин под городские усадьбы, 250 десятин под городской выгон, и еще 300 десятин под пашни для чиновников уездного управления. Автор наших «записок» с иронией называет их «настоящими культуртрегерами Тургайской степи». Планы властей выглядели вполне логичными. Вплотную к северной стороне будущего города должен был примыкать «земледельческий поселок». Иначе говоря, усадьбы тех крестьян, которые будут заниматься исключительно хлебопашеством. Под усадьбы крестьян отдавалось 150-200 десятин. В целом же получалась цифра 13300 десятин, расположенных по обе стороны р. Тобол.

Отметим еще раз, что власть очень последовательно держалась первоначальной мысли создать в степи и город, и деревню. При этом город должен был иметь характер промышленно-торговокультурный, а деревня – стать обычным поселением хлебопашцев.

И всё же деревня…

Но, как говорится, гладко было на бумаге. Главной проблемой оказался непомерно большой наплыв крестьянской массы, которая никак не укладывалась в рамки города. В итоге упомянутый «город» грозил совсем превратиться в деревню. «Крестьянин шел сюда, потому что его гнало малоземелье, он искал просторных, незанятых полей… Какое там различие для его темной головы между городом и поселком, когда в сущности не было ни того, ни другого, а перед глазами расстилалась одна необъятная степь».

Начальство было далеко, рядом один писарь, в руках которого оказалась судьба переселенца. Мужика, ничего ему толком не объяснив, спрашивали, куда он хочет, в город или деревню? Мужик, конечно же, отвечал: «в деревню, землю пахать». И писарь, не раздумывая, отводил ему место в поселке. И так повторялось раз, другой, третий. Рано или поздно чиновники спохватывались, понимая, что так и города здесь никакого не будет, одна деревня. И очередного мужика селили вопреки его воле в «городе». Что было дальше, можно не гадать. «И вот, обставившись в новом доме, берет «горожанин» соху и идет в поле. «Да ты как же? Ведь ты горожанин!» – кричат ему. «А чем же жить-то я стану?» – наивно задает тот вопрос. «Действительно, чем же жить он станет»…

Конечно, картина, как пишет автор статьи, утрирована, но суть верна. И все-таки власти продолжали гнуть свою линию, искусственно отделяя город от деревни. В итоге приняли решение приписать к числу поселковых жителей ту беднейшую часть городского населения, которая могла прокормить себя только пашней. Состав поселка был определен в 352 двора, и эта цифра выглядела вполне реальной. К лету 1882 года, когда принимали это решение, на земли в поселке претендовали 223 семьи, так что еще оставалось немало свободных мест. Но кто же мог представить себе, что четыре года спустя население поселка не только превысит цифру 352, но и перейдет за 400…

Волей-неволей властям приходилось считаться с крестьянским характером Кустаная, вступать с ним в компромиссы. Например, для распашки в 1882 г. было роздано городским жителям 676 десятин, поселковым – 364. И сам собою возникал вопрос: которое же из этих поселений настоящая деревня? Ох, непросто рождался новый город в степи, часто вопреки грандиозным замыслам его создателей, и долго еще сами кустанайцы называли его большой деревней. Да, еще в тяжелые военные годы прошлого века в Кустанае существовал «сенной рынок», на котором можно было купить корма для домашнего скота.

Откуда ты, переселенец?

Для полноты картины присмотримся теперь к обитателям города-деревни: кто они, откуда, что искали вдали от родных мест? Обратимся же к автору публикации в «Северном вестнике», очевидцу и современнику рождения города. «Здесь насчитывают представителей 67 губерний и областей. Нет, кажется, только из Петербургской и Московской. Лично нам попадались чаще представители хлебородных черноземных полос: самарцы, саратовцы, пензяки, воронежцы, тамбовцы. Это многообразие наслоения уже и теперь сказывается на архитектуре зданий, одежде и говоре здешних жителей. В Кустанае найдете вы и малороссийскую хату, и великорусскую избу; белая свитка толкается с серым зипуном, а малороссийское гортанное смешивается с саратовским протяжным «а».

А привело их в степные края, конечно же, малоземелье, нищета на грани выживания в родных краях. «Кустанайская земля прельщала уже одним тем, что здесь не платилось никаких податей, начальства не видать; с писарем, как он ни прижимает, ладить можно; ну, и перезывают своих родных да однодеревенцев». Всякий народ собирался здесь, подальше от столиц и от начальства. В том числе, конечно, и те, «кто укрывался от воинской службы, кто бежал от недоимок…».

И совсем неожиданный при такой детальной планировке вопрос: да только ли Новый город, как его порой называли сами кустанайцы, обживали переселенцы? На землях, отмеренных и купленных у живших здесь хозяев степи. И вполне ожидаемый ответ: конечно же, нет. Разве остановит мужика-хлебопашца казенная бумага и запрет на самовольное поселение еще дальше в степи? И что стоило ему договориться и ужиться с местным кочевым народом? Порой для этого и денег не надо было, хватало желания поделиться секретом выпечки хлеба или приготовления баурсака.

Окончание в следующем номере.

Вот и въехали мы в новый город, название которого еще не утвердилось и совсем не знакомо было даже читающим людям. Как все начиналось, кто селился здесь и почему?

Среди прочих причин переселения в неведомые края Евгений Францевич называет стародавнюю форму «искания лучших землиц». Пропуская при этом откровенное безземелье в центральных областях, которое не давало подняться над уровнем бедности, и даже нищеты крестьянам.

Желающих оказалось слишком много

В продолжение рассказа о заселении новых земель и судьбах переселенцев читаем мы неспешные строки о том, как все начиналось. «Мысль о постройке нового города в степи возникла тотчас по образовании Тургайской области. Сначала думали было сделать областным центром казачью станицу Николаевскую, возведя ее с этой целью в город, но под конец остановились на р. Тоболе, как пункте более центральном». И в этом сюжете пока нет никакого противоречия с тем, что было известно и описано ранее.

Еще в 1870 году тогдашний генерал-губернатор Н.А. Крыжановский отметил на этой реке урочище Урдабай в качестве места будущего поселения. В знак такого события было приказано соорудить небольшую пирамиду из дерна. «Кажется, она стоит, – пишет автор, – и до сего времени» (до нашего времени не сохранилась. – Прим. авт.). Но в 1879 г. новый губернатор области А.П. Константинович лично осмотрел выбранное известным географом и топографом А.А. Тилло место. А осмотрев, посчитал его неудобным для поселения вследствие удаленности от реки (на 1/2 версты). Кроме того, в промежутке между рекой и предполагавшимся городом лежало тинистое озерко. В итоге он остановился на местности верстах в 7-8 ниже по течению Тобола, на урочище Кустанай. Здесь и решено было создать поселение, которому тогда давали название Урдабай.

Основание нового города – непростое дело. Помимо массы инженерных и чисто финансовых вопросов оно требует решения земельных проблем, ведь даже в необъятной степи любой клочок земли имел своего хозяина. И далеко не каждый землевладелец готов был уступить свое достояние даже за приличную цену. Но пока решались эти порой очень неудобные вопросы, на новых землях уже появились первые переселенцы. При этом отметим, что они не с луны свалились, и не случайно забрели в эти далекие края. Еще в 70-е годы, примерно в 1874-м или 1875-м было оповещено по всей России, что в таком-то месте отводится 10 тыс. десятин на 1000 человек. Кто желает идти туда? Желающих оказалась масса – крестьяне целыми семьями, а то и селами потянулись со своим скарбом, со скотиной, телегами. Длинными вереницами проходили они через Оренбург и дожидались, «когда выйдет город».

Можно было выбирать

Судя по всему, объявление обнародовали люди, которые даже не подозревали, какого джинна они выпустили из бутылки и что в итоге этот персонаж может сотворить. В новый Урдабай, как тогда еще продолжали называть будущее поселение, нахлынули переселенцы не только из внутренних губерний России, но и из азиатских регионов: приходили из Семиреченской области, возвращались с дороги на Амур. «Толпа валила, – пишет Евгений Францевич, – многие являлись слишком рано и должны были дожидаться «выхода» города в станицах Оренбургских казаков, арендуя у последних землю или поступая к ним в работники».

Так было положено начало освоению земель снизу, людьми, искавшими свободной земли и воли. Но и власти не могли пускать дело на самотек. В январе 1880 года областная администрация распорядилась начать отбор крестьян, которые хотели сюда переселиться. Этим новоселам с начала весны было предложено приступить к постройке домов, причем желательно каменных или из глины, одним словом, мазанок. В то же время все переселенцы обязаны были сажать при своих усадьбах деревья. По поводу национального состава новоселов никаких ограничений не было. Город изначально строился и рос интернациональным. Но с отводом обещанного надела по 10 десятин на душу приказано было пока повременить. И этот факт говорит о том, что переселеническое движение в Тургайскую степь, по словам автора записок, было слабо упорядочено. Проще говоря, порой правая рука в руководстве области не знала, что делает левая.

Вначале полагали, что новый город заполнит примерно тысяча новоселов. Однако уже к маю 1880 года начальнику Николаевского уезда подали заявлений до 4800 семейств! Возможно, среди этих потенциальных новоселов были бежавшие от неких повинностей люди или не получившие от своей крестьянской общины разрешения на отъезд так называемых увольнительных приговоров. Но число таких «бегунов» было не очень велико. Осенью того же года уже 2700 лиц мужского пола предъявили эти «увольнительные приговоры». В виду такого наплыва у властей появилась возможность выбирать, и тогда решено было дать преимущество переселенцам из внутренних малоземельных губерний, а также из Воронежа и Харькова. Крестьянам, пришедшим из Оренбургской, Уфимской, Пермской и Вятской губерний предложили подождать до лучших времен.

Областные власти, озадаченные таким массовым наплывом переселенцев, пытались укротить этот поток или хотя бы привести его в разумные берега. Начались массовые проверки документов и личностей потенциальных переселенцев. При малейшем нарушении правил крестьянам отказывали в поселении и требовали не начинать здесь никакого строительства. Таким предлагалось «немедленно удалиться с мест, назначенных для постройки города и поселка, а буде сами сего не исполнят, то будут высланы». Тем самым власти вынуждены были признать, что заселение новых мест с трудом поддается регулированию.

Жили в палатках да телегах

Город между тем рос как на дрожжах. В середине августа 1881 года в Кустанае было построено и строилось еще около 120 домов. Через месяц число их выросло до 180. Горожан к этому времени было до 1200, а год спустя насчитали примерно 1300 семейств. При этом, разумеется, почти все они спешили обзавестись домами. «Конечно, – пишет автор, – название дом слишком роскошно для тех жилищ, что торопливо ставили прибывающие переселенцы. Это были даже не строения в собственном смысле этого слова. Лес был далеко, на первых порах его еще трудно было раздобыть, а потому складывали землянки, устраивали мазанки, а то так и просто довольствовались шалашами. Дерн, воздушный кирпич (необожженная глина с соломой), солома, сено – вот первоначальный материал, из которого создавался Кустанай». Да, саман поначалу был очень ходовым материалом.

В первые два-три года было выстроено не больше десятка-другого деревянных домов. Остальные же дома были глиняными или земляными клетушками. «Мы пришли сюда из первых, рассказывал нам один поселенец, летом. Никого еще и ничего не было, одна чистая степь, да вона этот писарь. Жили мы кто в палатках, кто в телегах, поставили тоже и землянки. В берегу Тобола понаделали печей, там и готовили себе пищу, а то и так выроем себе ямку, да и варим в ней».

Часть поселенцев, у которых обнаружились некие нарушения в документах, или же была необходимость убирать свой урожай в соседних селах Оренбуржья, вернулись домой. Еще часть уехала, не сумев обустроиться к зиме на новом месте, в шалашах и темных землянках. Так что в Кустанае на зиму 1881-1882 гг. осталось не более шестой части населения. «Да и хорошо сделали (по крайней мере для себя), что разошлись. Наступившая зима оказалась страшно суровой, со снежными заносами и буранами, необычайными даже для привыкших к ним жителей степи».

О том, что пришлось пережить новоселами в ту зиму, расскажем в следующий раз. Продолжение следует.

Ведущий и автор проекта Владимир МОТОРИКО

Фото из архива редакции и из свободного доступа в интернете

«Кто-нибудь слыхал?..»

Автором этих путевых заметок был выпускник Петербургского университета Евгений Шмурло. Из семьи мелкопоместного дворянина литовского происхождения во главе с отцом, генерал-майором в отставке Францем Иосифовичем Шмурло. Семья владела винокуренным заводиком в деревне Васильевке Челябинского уезда, а Евгений Францевич успешно занимался наукой в столице. Ко времени написания этих заметок уже был приглашен преподавать в университете города Дерпт (ныне Тарту, а еще раньше – Юрьев). Сохранились воспоминания студентов о своем любимом профессоре, дворянский герб рода Шмурло и даже этикетки с фирменных бутылок винокуренного заводика. В летнее свободное от занятий время профессор много раз наезжал в новый город в степи.

Свои впечатления от знакомства с новым городом и его обитателями он изложил в путевых заметках, которые опубликовал в 1887 году в столичном журнале «Северный вестник» (Санкт-Петербург). Написанные живо и образно, они передают настроения переселенцев, а отсылки к документам и нормативам того времени помогают нам лучше понять быт и нравы жителей юного Кустаная, который, кстати, изначально планировался своеобразным поселением… двойного назначения. Два в одном, город и село. Начнем для колорита с начала впечатлений в том виде, как они публиковались в журнале.

«Время отъ времени въ нашей печати появлялись ироническія замѣчанія о томъ, что существуеть такая-то деревня, такоето поселеніе, стоить оно многіе годы, а о существованіи его не вѣдають ни общество, ни администрація. А между тѣмъ въ обширныхъ предѣлахъ нашей земли легко найти цѣлый большой городъ, который съ небольшой развѣ натяжкой можно вполнѣ отнести кътойже категорін. Кто когда чтолибо слыхалъ о Кустанаѣ? Разумѣется въ данномъ случаѣ я спрашиваю не двѣнадцать тысячъ человѣкъ его обитателей, не тѣхъ лицъ, что во множествѣ имѣють непосредственное къ нему отношеніе, наконецъ не тѣхъ чиновниковъ, что служать здѣсь или управляютъ имъ издалека и т. п. нѣтъ, но я спрашиваю образованную публику, читающихъ людей, слыхалъ-ли кто-нибудь изъ нихъ о Кустанаѣ и едва-ли будетъ большой смѣлостью съ моей стороны, если я скажу, что изъ 100,000 человѣкъ съ трудомъ наберется одинъ, который бы могъ отвѣтить утвердительно на поставленный вопросъ. А между тѣмъ онъ существуеть, этотъ городъ; правда, недавно, но вполнѣ солидно. Онъ создался и продолжаетъ созидаться такъ быстро, что его рость на этотъ разъ уже безъ всякихъ натяжекъ-напоминаеть рость американскихъ городовъ, съ тѣмъ развѣ только преимуществомъ, что новое населеніе не исчезнеть такъ безслѣдно, какъ исчезають многіе города американскаго Far-West’a».

…Бесконечная степь легла от горизонта до горизонта, словно «гладкая скатерть желтой травы», пишет Евгений Францевич в своих «летних впечатлениях». Пылит дорога под колесами тройки, над головой иногда провожает повозку своими трелями жаворонок. Временами на грани видимости мелькнет далекий всадник с остроконечной шапкой на голове, возница встрепенется, но скоро снова впадает в дрему. Да, разбойнички пошаливали на этом отрезке пути от Троицка до Кустаная, но вот так, средь бела дня, на проезжих не нападали. Вечером, где-нибудь у оврага или степной речушки их можно было опасаться, но не здесь и не в полдень. Дорога тянулась медленно, в самую жару сворачивали к ближайшему березовому колку, чтобы передохнуть в тени.

«Но вот вместо жидкой и низкой травы неожиданно выдвигаются перед вами полосы созревающего хлеба; они растут и растут, и еще больше заслоняют вид. Вдруг далеко впереди протянулась длинная молочная полоса, какая-то дымка, точно степь оборвалась у края пропасти. Это Тобол. Самой реки не видать, но ее присутствие чувствуется в особенном освещении воздушного пространства». Повозка движется дальше, и вот уже в поле зрения попадают какие-то странные фигуры с торчащими наконечниками. Ближе они превращаются в ветряные мельницы. «Вон их сколько!.. Одна, две, пять, шесть в одну линию; две вместе, еще две отдельно, да далее не меньше десятка. Может быть, всего их и больше, да не видать».

Впереди какой-то вал темнеет, замечает путешественник, но это просто ряд домов. Вот промелькнул недоконченный сруб, немного дальше отдельно стоящий, как в пустыре, новенький дом; дорога незаметно переходит в улицу… «Как широка она! Как велико расстояние между домами! – удивляется автор путевых заметок. – Вправо и влево такие же широкие и пустынные улицы. За не то площадью, не то новым пустырем пошел ряд тесно стоящих лавок в форме амбаров с крутыми скатами деревянных крыш; показалась часовенка, заменяющая еще не начатую церковь; луч солнца скользнул по железной крыше большого дома, влево протянулось низкое, в один этаж каменное здание русско-казахской школы – вы въехали в центр Кустаная».

Все поселение, по словам автора, делится на две, а официально даже на три части: собственно, город, Верхний поселок и Затобольский поселок. Поселок Верхний числился земледельческим, то есть как бы деревня в городе. И он же поселок КонстантинОвич, как его окрестили услужливые чиновники в честь бывшего тогда Тургайского губернатора. Особых слов заслуживает Затоболовка, которую мы всегда считали поздним и самовольным добавлением, собственно, к городу. Но нет же, Евгений Францевич иного мнения насчет появления и заселения этого клочка земли рядом с городом. И на удивление его мнение совсем не противоречит тому, что было писано мною ранее об основании этого поселения.

Вначале была Затоболовка

«Еще раньше, даже чем было окончательно выбрано место под будущий город, – продолжает автор, – на правом берегу Тобола, как раз напротив нынешнего Кустаная, на месте теперешнего так называемого Затобольского поселка, поселился крестьянин Сложенихин, заарендовав на несколько лет участок земли у местного казаха Алима». Судя по всему, было это в 1876-1879 годах, когда самого города еще не было в природе. Помнится, писал я и об основателях поселка, которых вначале было шестеро. Один из потомков первопоселенцев, ныне покойный Михаил Иванович Ширнин, сохранил даже портрет своего предка. Он же назвал фамилии всех шестерых и среди них был и Сложенихин.

Аренда была оформлена по закону и утверждена уездным начальником (жившим тогда в г. Троицке). Закон не запрещал подобную форму заселения, хотя, может быть, и не предвидел всех ее последствий. Между тем Сложенихин написал о себе родным, знакомым; нашлись желающие последовать его примеру. «Понаехавшие» заняли новые участки земли и уже без участия уездной администрации, а нередко и вопреки букве закона. Потом появились новые арендаторы, причем кое-кто занимал землю уже безо всякого договора… «Так образовался сам собою поселок, в котором теперь (летом 1886 года) считается 153 двора». А эта манера хозяйничать на чужих землях без оглядки на закон и власти, и дала поселению второе неблагозвучное название – Самодуровка.

Власти, конечно же, пытались привести в порядок это новое образование на правом берегу Тобола. Но попробуй выгони с насиженного места настырного мужика, который выстроил тут себе и домишко, и сарайчик сколотил, и землицу распахал под огород. Да и скот, который завели самозваные поселенцы, было где пасти. Изрядный кусок земли от Затобольского поселка до города Кустаная отличался хорошим травостоем, близостью реки для водопоя скота. Да и сам Кустанай, каким бы он тогда невеликим ни был, все же числился городом, обитатели которого уже в те годы охотно покупали все, что могли предложить им сноровистые крестьяне из Затоболовки. Таких уже не согнать с земли никакими силами.

Продолжение следует…

Жизнь в эмиграции, затронутая недавно, принесла отклики, вопросы и пожелания продолжить. И не только из-за огромного количества связей между нами и этой страной. Германия каждый день в новостях, и не всегда приятных. Но не буду касаться политики, не моя тема, хотя за событиями слежу ежечасно. Как живется нашим вчерашним соотечественникам, как приняла их историческая родина и как прияли ее они сами? Тему продолжила исповедь еще одного бывшего казахстанца, точнее, казахстанки.

Как нас опознают

— Мне говорят: «Издалека видно, как ты обходишь стороной канализационные люки, значит, нездешняя. В Германии люки не воруют, и никто в открытые колодцы не падает. Это точно, но на люки не наступаю, привычка неистребима, обхожу их стороной, мало ли.

— А еще, я знаю, там не принято надевать дорогие украшения. И вообще, наряжаться, собираясь в магазин или на прогулку….

— Земляк, из числа людей не бедных, предупредил: не носите украшения из «советского» золота, только наши его и ценят. Не хотите выглядеть за версту русским, уберите свое золотишко в долгий ящик. Никогда не собирала и не скупала золото, старый принцип «все мое ношу с собой» меня не затронул совсем. Обручальные кольца много лет назад купили с мужем в «Рубине» в Костанае. Здесь же — детям к свадьбе, а когда родилась внучка, детские сережки купили ей в подарок в том же «Рубине».

Свои обручальные кольца дети не меняют, внучка пока без сережек. Но очень сомневаюсь, что она будет красоваться в наших сережках. Свои золотые украшения наша невестка не надевает ни в будни, ни в праздники – все в шкатулке.

Обручальные кольца стали неким маркером, по которому с первого взгляда узнаешь приезжего. Недавно в комнате ожидания в клинике увидела крупную немолодую женщину в странной для этих мест куртке – «тряпошной», да еще и с орнаментом. На правой руке – широкое золотое обручальное кольцо. Черноволосый мужчина рядом с ней – косая сажень в плечах, пивной живот, «быковатая» осанка.

— Судя по описанию, пара приехала лткуда-то с Украины…

— Я тоже так подумала. Пригляделась, наверняка с Украины, причем с западной. К слову, в некоторых вещевых магазинах можно увидеть явно украинский товар – блузки, жилеты с вышивкой, но на улицах в такой одежде никого не видела. А в сетевом русском магазине продают резиновые сапоги, галоши, кастрюли, ведра, книги, кондитерские изделия и овощные консервы украинского производства. Не знаю, пользуются ли спросом.

Человек и время

— В четвертом классе «восьмилетки», где я начинала свое «образовывание», мне приказали снять с руки часы, подарок ко дню рождения. Марка «Юность», цена 15 рублей. Директриссу нашу звали Лидия Михайловна, в школьном просторечии «Лидушка». Она-то и запретила мне носить часы. Высокая, краснолицая дама, у которой, как поговаривали в школе, была непростая личная жизнь. Сегодня понимаю, что личной жизни у нее не было вообще, поэтому прощаю ей этот взбрык с часами, невиданной «роскошью».

-Меня за часы не гнобили, но, было дело, однажды пришел в класс не в школьной форме, которая по ощущениям была пошита из солдатского сукна, а в подаренной родителями клетчатой куртке. Боже, что потом было, хотели уж собирать комсомольское собрание за недостойный комсомольца облик.

— А мне в следующий раз Лидушка запретила ходить в клуб на взрослые киносеансы. Мы с мамой жили вдвоем, и если мне нельзя, то и ей тоже – не оставит же она меня вечером одну дома. Но в один прекрасный день в наш клуб привезли «Свадьбу в Малиновке». Мама взяла меня за руку, и мы отправились смотреть картину. Лента рвалась – киномеханики ее заездили – но зал безропотно ждал перемотки, хохотал и сиял веселыми глазами. На следующий день Лидушка поставила в моем дневнике 2 за поведение, расписалась и потребовала, чтобы мама тоже расписалась. Как и в случае с часами, мама покрутила пальцем у виска, и расписываться не стала. Двойка за поведение ни на что не повлияла – училась я на пятерки и «висела» на школьной доске почета.

Потом мы переехали в райцентр, там была отличная средняя школа, где я почувствовала радость и свободу. Уютный кинотеатр «Восток» располагался недалеко от школы, и там давали два вечерних сеанса. На 19 пускали в любом школьном возрасте. Вечерами я в фойе поджидала маму с работы – каждые два дня демонстрировался новый фильм. Золотой век итальянских и французских киношедевров, плюс Гойко Митич в ролях бесстрашных индейских вождей, да плюс советские «Белое солнце пустыни», комедии Гайдая, фильмы всех союзных республик. Все удовольствие стоило 20 копеек.

— Дороговато, однако, у нас в клубе пятак за детский фильм и пятнадцать копеек за взрослый. Отец иногда брал с собой, но «взрослые» фильмы как-то не трогали. Наверное, шедевры пролетали мимо.

И бешбармак тоже

-Сейчас любой гаджет все это покажет, но для меня это как «бич-пакет» вместо гастрономического изыска. Почему не могу забыть этот кинотеатр? И замечательный книжный магазин напротив, в котором мама покупала кроме классики еще и политические мемуары, которых сейчас днем с огнем не сыщешь? Потому что кажется мне иногда, что одним усилием воли могу вернуться туда и не знать даже такого понятия, как эмиграция. Как в одном популярном некогда фантастическом романе.

-Помню, был такой роман, «Меж двух времен» назывался. У него и продолжение есть…

-Чтобы увязать с часовой темой эти мемуары, добавлю еще один эпизод из германской жизни. Как-то отправились в бывшую столицу ФРГ, город Бонн, на родину Бетховена. Дом-музей композитора тесно зажат другими домами, и весь этот угол еще и насквозь торговый. На площади продают фрукты, овощи, картошку, лук. А напротив дома Бетховена и других домов располагаются бутики, в том числе, часовые. Глазам не поверила: цены наручных часов — от 100 тысяч евро, показать бы их Лидушке…

-Не было ли желания вернуться хотя бы на вечер в Казахстан, сесть за накрытый стол, вдохнуть запахи свежего бешбармака

Случалось, и не раз, и не мне одной. Потому сегодня на землях даже западной Германии можно заказать на дом классический бешбармак – с шужуком, казы и сурпой. Привезут в лучшем виде. Новинка сезона!

После отъезда мне иногда писали, что завидуют: уехала в цивилизованную страну. Позже, когда ностальгия стала очевидной, принялись сочувствовать. И то, и другое приемлю равнодушно. Здесь хорошая вода, чистый воздух, отменные дороги, понятная и качественная социальная поддержка – это немало. Но все еще трудно принять за свое все эти блага цивилизации.

-Как и нам потерю людей, которые очень часто бывали… ну, как то крепкое плечо, которое упомянул в самом начале. Многие из них, уже став вполне германцами, все еще чувствуют себя казахстанцами…

Владимир Моторико

Фото Василия Середенко из репортажа

об отъезде земляков в Германию

— Отец Андрей, с чего началось ваше погружение в историю Костаная? Полагаю, что у настоятеля большого храма немало других занятий, связанных с прихожанами, хозяйством, службами, музеем истории православия, который вы создали.

— Все так, но работа в епархиальном отделе не менее важна, а там воистину непаханое поле дел. Простые знания о людях, которые несли свет веры, и те до сих пор неполны, отрывочны, противоречивы. Изучение дел репрессированных священников, простых верующих показало, как мало мы знаем об этой стороне жизни. Люди страдали, умирали, шли на свою Голгофу, но их жизни, судьбы, даже фамилии – всё было в безвестности.

Предположительно первая школа-церковь в Кустанае

— Кем был человек, который помог вам ступить в эту незнакомую реку…

 — Это был протоиерей Виктор Петров, настоятель Константино-Еленинского храма в Костанае. Мой учитель, наставник, от него я получил первые знания о епископе Тимоне, Иверском женском монастыре, разрушенном храме в центре Костаная.

— Не очень много, но хорошо, что историю города и его православной части пришлось изучать не с чистого листа.

— Отец Виктор и сам многое видел, а о том, чего не знал, рассказали люди, которые помнили старые времена. Я начал изучать историю города и православия, и сразу же столкнулся с тем, что в документах и легендах много противоречивых фактов. И отец Виктор где-то ошибался, а мы с моим помощником иеромонахом Мефодием эти неточности находили и исправляли.\

— В разговоре вы как- то упомянули, что изучение  исторических фактов подобно работе следователя.

— И это действительно так. Человеческий ум воспринимает реальность через призму своего сознания, своего культурного и жизненного опыта. При этом каждый из нас  постоянно что-то додумывает и переиначивает. Опытный следователь знает, что если все свидетели говорят одинаково,  значит, они сговорились и обманывают. А истина где-то рядом, и до нее еще надо докопаться. Так и в работе с историческими фактами, которые мы добываем из разных источников.

— Помню ваши поистине бесценные находки в архивах и музеях Санкт-Петербурга, которыми вы щедро делились с читателями «Костанайских новостей».

— Мы с моим помощником готовы делиться ими и дальше, и уверяю вас, в запасе у нас множество  интереснейших документов из истории города. Но в этот раз открытия ждали нас совсем рядом, в архивах Оренбурга, который когда-то был для уездного Костаная губернским центром, и в интернете тоже. Речь идет о священнике, который был первым служителем православной церкви на костанайской земле. Вначале временным, наезжающим из Троицка, а потом и постоянным.

Семья священника Василия Гилярова. Фото 1906 г.

 — Никогда не слышал ни одного имени из этой части истории. В памяти отложилось имя архиепископа Тимона, а кто был до него, понятия не имею.

 — В «Тургайской газете» от 5 октября 1908 года нашлась  статья, в которой упоминается, как зарождался город Костанай. В этой статье с журналистом газеты беседует  о. Василий Гиляров, который был первым священником в нашем городе. Вначале все требы в городе исполнял священник Павел Подбельский. Он с 1881 года бывал здесь наездами из Троицка, а уже в 1883 году в Кустанай назначается священником Василий Гиляров. Он переехал в город Кустанай и с августа 1883 года постоянно здесь жил. Он был человеком, который  видел, как начинался наш город.

Так вот, в этой статье его просят поделиться своими воспоминаниями, о тех временах, а он отвечает, что все это уже давно описано. И называет журнал «Северный Вестник» за 1886 год. Там, говорит он, всё есть, можете прочитать со всеми подробностями о том, как был основан город.  Очень яркие записки написал хорошо известный вам профессор Евгений Францевич Шмурло. В те годы он был еще молодым человеком, который только начинал свою ученую карьеру. Но он был очевидцем рождения города и записал свои наблюдения. Меня его слова очень заинтересовали, и я долгие годы искал этот журнал «Северный вестник». Искал в  Санкт-Петербурге: в библиотеке, в архивах, в интернете. Вместе с о. Мефодием мы пытались найти эту публикацию, но тщетно, нигде ее не было.

  — Догадываюсь, как часто во время этих поисков  приходилось сталкиваться с любопытными фактами, связанными с рождением города…

— Да, много интересного обнаружилось, причем такого, что противоречило уже известным и, казалось бы,  бесспорным сведениям. К примеру, в разных источниках приводятся отличные версии названия города, одна красивая и даже поэтическая о двух сестрах, Кос и Танай. Пусть живет эта легенда и дальше, она украшает нашу жизнь и историю города. Но в статье  профессора Е.Ф.Шмурло черным по белому написано о могиле знатного казаха по имени Костанай, в честь которого назван не только город, но и лог, служивший когда-то его границей.

 — А часть города, поселок, примыкавший к этому логу,  много лет носил имя генерал-губернатора Тургайской области и основателя Костаная Александра Петровича Константиновича… 

 — Да, и с именем основателя  города тоже связана любопытная история, которая подтверждает мои мысли о том, как человек порой домысливает увиденное, и потом плод его невольных ошибок принимает облик бесспорной истины. В нашем конкретном случае речь идет о картине известного костанайского художника. На ней изображен по фотографии якобы Александр Петрович Константинович.  Я начал разбираться с историей портрета и выяснил, что на картине изображен известный русский писатель Алексей Константинович Толстой.

 Сам художник в газетном интервью рассказал, как произошла эта путаница. Оказывается, друг сына попросил его нарисовать по фотографии портрет писателя, и он принял его отчество за фамилию. Вот и пошел гулять портрет писателя А.К.Толстого по интернету как изображение нашего генерал–губернатора.

Портрет А.П. КонстантинОвича

— Помню этого замечательного писателя из рода Толстых еще по студенческим временам. Исторический роман «Князь Серебряный», жуткие рассказы про упырей…

— Так вот, разобравшись с историей этой фотографии, я в очередной раз захожу в интернет, набираю в поисковике слова «Северный вестник», и тут случается не иначе как чудо. Долгие мои труды и поиски были вознаграждены, в Сети появилась искомая статья. И опять же нашлась эта статья не сразу, довелось распутывать настоящий клубок ссылок то на 1886-й, то на 1887 годы. Пришлось пролистать журналы «Северный вестник» за два года, и наконец-то статья открылась мне.

 Тут же ночью запоем все прочитал и понял, что работали мы не зря. Мне открылась настоящая летопись города Костаная и моей любимой Затоболовки (г. Тобыл). Множество фактов, которые были неизвестны дотоле, новые эксклюзивные сведения о том, как образовался город, кто чертил его план, как это происходило, и все со слов очевидца и современника тех событий…

     — Спасибо огромное за эти поиска и находки, они будут любопытны и нашим читателям, которые интересуются подлинной историей города. С вашего разрешения мы познакомим их с этими находками…

       Владимир Моторико

        Все фото предоставлены собеседником автора

В Москву на выставку

Волею судеб этот наш Зевс оказался в числе участников обороны Москвы зимой 1941 года, вернулся домой и даже с наградами — за красоту и стать. Но медали «За оборону Москвы» он, к сожалению, не получил, лошадям человеческие медали не положены. А ведь заслужил. В канун Года лошади самое время вспомнить эту историю и ее удивительного героя с грозным именем Зевс.

Май 1940 года у нас выдался холодным и дождливым. Надо бы выводить на поля сеялки, но погода не позволяла начать посевную. В поле грязь, сапоги вязнут, лошадиные копыта скользят, не весна, а недоразумение. Даже трактор в поле не заведешь. Однако был в этой нервозной ситуации с полевыми работами и один приятный момент. В Конезавод № 48 (ныне — Заречный) пришло приглашение из Москвы принять участие в работе ВСХВ – так тогда называлась ВДНХ СССР. Гостей и жителей столицы встречала всемирно известный монумент Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», который украшал советский павильон на Всемирной выставке 1937 года в Париже. Сверкал позолотой фонтан «Дружба народов», символ братства пятнадцати союзных республик СССР. Попасть сюда, стать участником ВСХВ, было великой честью.

Кстати, историю эту рассказал автору книги Григорий Захарович Соломатко. На конный завод он пришел еще в 1936 году, а на пенсию ушел в 1964-м. С началом войны не воспользовался положенной бронью, хотя мог — конный завод был приравнен к оборонным предприятиям. Ушел на фронт, воевал, но после ранения в 1942 году был демобилизован и вернулся домой. И очень вовремя, чтобы стать свидетелем и даже главным участником этой истории.

Тот самый Зевс

Директором конного завода в те годы был Николай Николаевич Джан, в звании подполковника (в книге В.П.Тулаева перечислены все руководители конного завода).. Может быть, он и выбил приглашение в столицу, а может быть, наоборот, сверху спустили разнарядку. Так или иначе, но появилась возможность блеснуть своими достижениями в Москве. В качестве экспоната выбрали самого красивого и сильного на то время коня по имени Зевс. Отмечу, что к тому времени еще и порода лошадей не имела никакого официального названия. Это было сделано уже после войны, в марте 1951 года. указ об утверждении Кустанайской породы лошадей подписал И.В.Сталин.

Породы не существовало, но уже были лошади, которых не стыдно представить на главной выставке страны. В дорогу Зевса собрали быстро, железная дорога подала товарный вагон, в котором был устроен денник и заложен запас сена и овса на время поездки. Было это в начале июня, Зевс благополучно добрался до столицы и даже успел покрасоваться на выставке. Никаких сведений о наградах красавцу у меня нет, но они, несомненно, были. Медали, чемпионская лента, премия хозяевам. Но недолго ему пришлось блистать своими достоинствами на выставке. Началась война, и показ достижений сельского хозяйства пришлось свернуть. А Зевс как обычный рядовой конь был мобилизован в армию.

Нашлись следы Зевса

Москвичи уходили на фронт, который очень быстро подошел к столице. И Зевсу нашлась работа на войне. Скорее всего, трудился он на доставке боеприпасов, а может, раненых возил в ближайший госпиталь. Или продукты бойцам подбрасывал. Так или иначе, но без дела Зевсу сидеть не пришлось. А на конном заводе своего участника ВСХВ из виду потеряли, но не забыли. Когда враг подступал к столице, не до переписки о лошадиной судьбе было. Но конюх, который отправлял Зевса в Москву, помнил, как это было.

В суете сборов в дорогу конь уезжал на выставку, обряженный в будничную рабочую попону – чтобы не мерз в дороге. Директор конного завода уточнил этот момент и отругал конюха: «Нашел на чем экономить!» Григорий Захарович тогда спохватился и поскакал на станцию, прихватив нарядную бархатную попону. Поезд уже отходил, но он догнал его и успел швырнуть в вагонные двери парадный конский прикид. В этой бархатной попоне Зевс и красовался в Москве. Но бог с ней, попоной, другое беспокоило и директора, и конюха: жив ли сам Зевс и можно ли теперь отыскать его следы?

Сейчас в это трудно поверить, но плановое хозяйство, которое многие годы было основой страны, помогло в поисках пропавшего коня. На все были документы, каждое событие оставляло свои следы на бумаге. А это был не рядовой случай, мобилизация участника ВСХВ на фронт. Почтовая связь не интернет, конечно, но все письма доходили, и ответ тоже отыскивал своего адресата. Нашелся и потерянный участник ВСХВ.

Когда враг был разбит под Москвой, Соломатко с новым директором завода Александром Николаевичем Глотовым отыскали его следы. Это был 1942 год, тяжелое время для всей страны, когда еще неясен был исход войны. Еще силен был вермахт, и далеко было до Курской битвы и победы у стен Сталинграда. Двух сумасшедших лошадников из Казахстана пару раз вообще принимали за немецких шпионов. Но они не отступали и на попутках, на перекладных перебирались из одного подмосковного совхоза в другой. В поисках своего коня, который прямо с выставки отправился на фронт.

Не знаю, и в книге Тулаева не сказано, как они ухитрились не угодить в руки бойцов СМЕРШа, чем питались и что говорили во время своих поисков. Ведь время было, повторюсь, непростое и передвигались они по сути дела в прифронтовой полосе. Сейчас трудно понять и вообще поверить в эту историю. Но они достигли-таки своей цели. В каком-то свинсовхозе под Москвой, название которого осталось неизвестным автору книги, они нашли таки своего Зевса. Совхоз не так давно отбили у фашистов, много было погибших и покалеченных во время боев, но Зевс уцелел.

Так начиналась порода

Они не сразу узнали бывшего красавца в тощей, чуть живой кляче. Едва шевеля ногами, Зевс возил в том совхозе воду. Но это был по всем приметам и документам Зевс, и он, кажется, тоже узнал хозяина. Но найти своего коня было еще половиной дела. Нашли своего Зевса, а куда с ним потом? Видимо, помогли документы, полученные с почтой от руководства ВСХВ. Участник всесоюзной выставки, чемпион породы, которой еще не было. Нужен был целый вагон, чтобы доставить его в Казахстан. Не могу представить, как они смогли это сделать, но смогли же. В 1942 году еще уезжали в эвакуацию предприятия, железная дорога везла солдат, технику, раненых. Но они смогли внушить, кому положено, что это особый конь с оборонного предприятия и нет ему цены. Они увезли Зевса домой, в конный завод и довезли живым. В пути даже смогли подкормить его: в подмосковном совхозе не пожалели сена. Дома выходили, откормили и снова стал Зевс красавцем. Даже фото его сохранилось для истории.

В той книге про конный завод говорится не только о красоте защитника Москвы. Есть и более конкретные сведения. «На апробации по тяговой силе он брал 9,5 тонны, это три автомашины груза». От Зевса и ему подобных и пошла Кустанайская порода лошадей. А Зевс в историю породы вошел как родоначальник целой линии. Его потомки били рекорды и брали награды за победы на разных дистанциях. Победа под Москвой благодаря Зевсу тоже вошла в историю создания Кустанайской породы лошадей…

Владимир Моторико

Фото из архива автора

Про богатых людей, которые, переодевшись в бедные одежды, тешат души читателей своей щедростью. Или про охотников, которые выхаживают дикого зверя. Пишу свой вариант святочных историй, о друзьях — товарищах, которые сами всю жизнь писали о других. Помню, довелось мне вспомнить по случаю грядущего праздника о тех, кто воевал, а потом работал рядом с нами.

Эти истории о газетчиках, которые не воевали, но тоже оставили след в  памяти людей.

Адмирал Колчак слушает

В каждом городе есть свои городские сумасшедшие, хотя эти их свойства видны не сразу и не всем. Ну, шутники, бескорыстные юмористы. Сейчас бы таких назвали пранкерами, а большинство подались, наоборот, в мошенники. Звонят и пишут всякое, чтобы обмануть и нажиться на доверчивых людях. Повторюсь: гореть им в огне. А тогда все было проще, вроде как невинная шутка. В квартире у нашего журналиста Ефима Александровича Дутова звонит телефон: «Это квартира атамана Дутова?» Ефим Александрович не растерялся: «Адмирал Колчак у телефона».

Это был журналист редких способностей и трудолюбия. Большую часть своих рабочих дней он проводил в командировках. Для тех, кто не  курсе, скажу, это были совсем не те командировки, что нынче, на редакционной машине, с опытным водителем. Нет, все было гораздо проще. Вот тебе командировочное удостоверение, жалкие гроши на проезд и питание, и — вперед. Трое суток шагать, трое суток не спать… Как ты доберешься до самого отдаленного совхоза, где там заночуешь, кто тебя накормит — твои проблемы. Он привозил из своих изматывающих поездок такие материалы, которые потом висели, и заслуженно, на доске лучших материалов.

Помню один такой очерк под заголовком «Синие сугробы». О том, как меняется цвет этих сугробов с приближением весны, как тянет в поле настоящего хлебороба, извините, за банальность. Но он мог так подобрать слова, что банальностью там и не пахло. А пахло весной, вспаханным полем, и птичья трель звучала с небес. В конце концов эти  командировки и довели его до инфаркта. И ему бы притихнуть, остепениться, писать тихонько что-нибудь из блокнота. Но в квартире он был как в клетке. Даже в новой квартире, полученной им—  (подчеркну — бесплатно, от государства) в начале восьмидесятых. А он снова выписывал командировку и ехал на автовокзал за билетом. Одна такая командировка в Урицкий (Сарыкольский) район оказалась для него последней.

Газетные подшивки хранят его материалы, подписанные просто : Ефим Дутов, корр. «Ленинского пути».

Гранитные набережные Огая

Мне казалось, что я  хорошо знал Гения Павловича Огая, но оказалось, что  ошибался. Кстати, да, его так и звали, и по паспорту он значился Гением Павловичем, так родители назвали. Вместе с другой журналисткой нашей газеты Лидией Цодиковной Казаевич они закончили Казанский университет, историко-филологический факультет. Ехали в Кустанай в одном поезде, и тогда никому даже в голову не могло прийти, что придет время, и не будет поездов в Россию. Казакевич ехала сюда в чужой для нее Кустанай, Огай — домой. Забегая вперед, скажу, что он быстро влился в коллектив, писал на темы экономики, и досконально знал все, что касалось этой сферы, вплоть до имен бригадиров и прорабов.

Стройки, карьеры, транспорт, не могу даже перечислять все его темы, нет им числа. А прославился он в редакции одной своей фразой из материала о недалеком  будущем Кустаная. Было это в середине семидесятых годов. Расписывая в красках, каким скоро станет наш город, он обронил звонкую фразу, которая так и прилипла ко всему его творчеству: «В гранитные набережные оденутся берега Тобола». А они очень долго не хотели одеваться в этот самый гранит. В редакции было немало любителей рыбалки. И вот не раз, продираясь по заросшим берегам реки у малого моста, мы обязательно вспоминали его гранитные набережные.

Но вот оделись же, хотя и с небольшим опозданием, что для истории десяток — другой лет? Выходи на берег и любуйся на эти набережные, которые даже после потопа быстро привели в порядок.

А Казакевич рассказала мне подробности  его учебы в Казани и той поездки в поезде  после окончания  университета. В Казани в пятидесятые годы практически не было корейцев. И Гения Павловича местные девицы воспринимали как иностранца, а к ним тогда отношение было всякое. Кого любопытство съедало, а кто откровенно шарахался — мало ли чего ожидать от неведомого корейца. Но будущую жену свою по имени Роза он нашел в том же поезде. И пока ехали в Кустанай, оба поняли, что порознь им не жить. Свадьбу сыграли  по приезду в Кустанай и уже не расставались.

Советский инженер в Израиле

В самом начале этого бедствия, которое называлось перестройкой, у нас возникла проблема с собкором в Рудном. Мы долго перебирали все кандидатуры и, наконец, остановились на инженере, который иногда писал в городскую газету. Павел Наумович Абрамович был хорошим инженером, но писанина давалась ему поначалу с трудом. Потом втянулся, расписался, и проблема собкора ушла в прошлое. Но была одна деталь, связанная с рекламными объявлениями.

Всем журналистам разрешили, а потом и вменили в обязанность  работать и с рекламой, получая от этого небольшую прибавку к зарплате. Ну кто же откажется от такой возможности? А Павел Наумович стоял как бы в стороне от этого творческо-коммерческого потока. Все рекламные объявления рудничане  привозили в Костанай, в редакцию. Звоню в Рудный: «Павел Наумович, а что вам мешает поработать и с рекламой?» На что последовал гордый ответ: «Чтобы я, советский инженер, занимался рекламой всякой дряни? Да никогда такого не будет».

Однако очень скоро он пересмотрел свои взгляды, накупил книг по рекламному делу и стал нашим надежным рекламным агентом в Рудном.  Не оставляя, разумеется, своих журналистских обязанностей.  Помню даже одну фразу из его какого-то объявления, цитирую по памяти: «И доходы ваши будут размножаться подобно кроликам». Впрочем, возможно, эту фразу захотел видеть его рекламодатель.

А потом советский инженер уехал на свою историческую родину, нашел там работу, обжился и часто звонил нам из Израиля по мобильному телефону. У нас же тогда эти телефоны имели только богатые люди, к которым журналисты никакого отношения не имели. На наши вопросы по этому поводу он отвечал: «А как же без телефона? Это же безопасность. У нас ни один школьник на улицу не выйдет без него».  Работал в какой-то русскоязычной газете, а потом и книгу написал. Вполне достойна книга добротной прозы. Все-таки школа «Костанайских новостей» и в Израиле не подвела.

Подвели корректора, прямо на обложке книги, которую он прислал нам в редакцию, красовалась орфографическая ошибка. Простим этот промах израильскому корректору, сами не без греха.

Говорят, интернет помнит все. Так пусть он запомнит и этих наших журналистов, которые всю жизнь писали о других.

   Владимир Моторико

      Фото Василия Середенко из архива редакции

И как живется вам на этой родине, как вообще простой человек ощущает Германию? Особенно в наши дни, когда весь мир, кажется, сошел с ума. Помню свой фоторепортаж о том, как покидали Казахстан этнические немцы. Тогда вы приезжали в старую добропорядочную Германию, а сейчас она на глазах становится иной. Какой именно? Отобрал несколько вопросов, которые давно хотел задать бывшим землякам, и отправил в разные адреса. Ответов было немного, в общей массе своей уклончивых. А это письмо, мне кажется, ответило за всех и на многие вопросы. Привожу выдержки из него, которые зацепили.

О том, что обрели

«Начиная с 90-х, примерно половина переселившихся из Кустанайской и Костанайской области сейчас здесь, в Германии. Она не такая уж маленькая, но  пока не привыкнешь, чувствуешь себя человеком, который только что потерял пятикомнатную квартиру и пытается уместиться в квартирке однокомнатной. И потолок – ниже, и окон – меньше, да и не видно из них ничего. Но как бы то ни было, квартира, новая для тебя, хорошо обустроена: свет не отключают, вода круглый год горячая и холодная, по ночам тихо, даже очень, чрезмерно тихо.

Недавно, в субботний день, племянники  поехали на рыбный базар в Голландию (сейчас Нидерланды). На базар туда ехать не ближний свет, но с другой стороны, ничего и не мешает – автобан, границы условные. Вот и заказали свежей рыбки, без конкретного названия. Туда — обратно, почти пятьсот верст, добирался с их базара до нашего стола морской окунь».

— Мне кажется, у нас в Костанае этого окуня можно купить гораздо проще, в любом рыбном магазине, не самая дорогая рыба и не надо мотаться за пятьсот километров.

«Да, в  Костанае их тоже навалом, но как-то не похожи. Приготовили, обедаем, а вокруг – тишина, даже собака за окном не тявкнет. Чего ей тявкать? Собаки в Германии – привилегированный класс. Читал как-то, что содержание одной собаки обходится немцу в 2000 евро ежегодно. Но это давненько, сейчас, может, и подороже будет. И вот сидим всей семьей, обедаем, едим этого окуня, а вокруг полная тишина. И в этот момент нейтрального совершенно благополучия ты вдруг понимаешь, что вокруг не просто тишина, а тишина чужая, ты — на чужбине. И становится как-то неуютно.

В школьном возрасте  обожал Александра Блока, до сих пор многие его вещи помню наизусть, дословно. Уж не знаю, по какой причине, в далеком-далеком предчувствии, может быть, полюбился мне его стих: «Девушка пела в церковном хоре / О всех усталых в чужом краю, / О всех кораблях, ушедших в море, / О всех, забывших радость свою…».

Спасибо, сестра надоумила

Когда только собирались переезжать в Германию, то хотелось попасть в большой город со звучным названием, что на задворках делать? А сестра, уже живущая там, отвечала: даже не вздумайте в большой город ехать, там политика, вечно демонстрации, протесты и криминал, и ЛГБТ… Сейчас  рад, что прислушался к ее мнению.  Городок, где мы живем на западе Германии – районный центр.  Ему минуло тысячу лет, большие войны его обошли, но в старом городе иногда натыкаешься либо на небольшое объявление или на вмурованную в асфальт или в брусчатку плитку с именами, похожими на немецкие, но  не немецкие – еврейские. Где-то он здесь родился и жил, а закончил земное существование в таком-то концлагере.  Подобные напоминания приходилось видеть и в других городах. Факты истории не маскируются, но годы войны прошлого века подаются некими блоками».

— Хорошо запомнил свою туристическую поездку еще в ГДР, в середине восьмидесятых годов. Особенно запало в память посещение Трептов-парка, уважительное отношение к советским воинским захоронениям и памятникам. А сейчас нередко попадаются в интернете неприятные заметки о русофобии, воинственные заявления германских политиков. Кому верить, как себя ощущает русскоговорящий человек в новой Германии?

«Скажу сразу, что советские военные памятники сохраняются и охраняются гораздо лучше, чем в любой другой восточно-европейской стране, лучше, надо полагать, только в России и в Белоруссии. Здания и города, которые разбомбила антигитлеровская коалиция, восстановлены, на многих можно увидеть таблички, что треть или две трети такого-то объекта было разрушено бомбой в таком-то году, а потом, указывается дата, все было восстановлено. Если не знать историю Германии, ни за что не подумаешь, что здесь гремели страшные войны».

-Помню, попала нашу туристическая группа перед самыми новогодними праздниками в Карлмарксштадт (теперь Хемниц). Вечером в городе засверкала огнями новогодняя ярмарка и вся наша группа устремилась на площадь. Вернулись довольные, с покупками и подарками, хотя многие двух слов не могли связать по-немецки. А как сегодня относятся здесь к людям, говорящим на русском языке и вообще мигрантам?

«Русские, точнее, русскоязычные, как жили, так и живут. Работает сеть русских магазинов, в некоторых школах преподают русский язык, украинские беженцы в большинстве своем в официальных, медицинских  учреждениях переходят на русскую мову – так их лучше понимают. В немногочисленных православных храмах крестят детей и венчаются – никто не запрещает вести службы на русском языке».

Дом, где родился и вырастил детей

— В том же интернете не раз попадал на ролики, в которых туристы из Германии удивлялись уровню жизни в России, да и в Казахстане тоже. Несколько раз мелькали реплики, что супермаркеты на Западе даже беднее наших. Так ли это, не перегнули ли палку авторы этих роликов?

«Если обобщить все сказанное о том ярусе жизни, который называют бытовым, семейным, ежедневным, то немцы, особенно коренные, ни в чем не нуждаются. Помимо прекрасных дорог и изумительно чистых туалетов  в каждом уголке этой страны, поражают своим  благоустройством деревни – утопающие в зелени, обеспеченные коммунальными благами, спортивными сооружениями и приверженностью традициям».

— А я все ищу хотя бы одно сообщение о том, что вернулся на свою родину, в Казахстан или Россию, бывший германский эмигрант. Ведь явно  не все там себя чувствуют, как дома. Дом все же здесь, где родился и вырастил детей…

«Знаю ли я русских немцев, которые возвращаются в Россию или в Казахстан? Отвечу, что слышал о таких, но в глаза не видел. Ностальгию при наличии денег и достаточного здоровья легко утешить авиацией. Сейчас это дороже и дольше по времени, но люди летают и в Казахстан, и в Россию. Но не хочу упрощать. Если часть семьи здесь, а часть – там, если память тебе все время что-то напоминает, то вряд ли ты будешь обманут благоустройством или окунем с голландского рынка».

— Кажется, я так и не получил конкретных ответов на свои вопросы…

«На многие твои вопросы нет конкретного ответа, как ни скажи, все будет неточно. Свои ощущения трудно передать словами. Может быть, лучше скажет тот же Блок, еще пара строк из его стихов:  «И всем казалось, что радость будет, / Что в тихой заводи все корабли, /Что на чужбине усталые люди / Светлую жизнь себе обрели…»

Так ли она светла на своей исторической родине?

Владимир Моторико

Фото автора из поездки в ГДР в 1986 году