Продолжение. Начало в номерах от 5 февраля и 12 февраля.
Такой суровой зимы новоселы не ожидали. И не все семьи в полном составе и добром здравии встретили весну 1882 года. Что было запасено на черный день, все проели, скотина частью падала, частью ее продавали. Словом, бедствовали сильно. Правительство пришло на помощь, выдало ссуду, и эта поддержка оказалась очень существенной. Урожаи 1884 и 1885 годов дали возможность вернуть заем обратно.
Зима была суровой
Участки под застройку выдавали по жребию – в итоге город заселялся неравномерно, с частыми пустырями, и растянулся на большую площадь. Мужик мог замерзнуть со всей своей семьей изза охапки дров, а ближайший сосед ничего не знал и не ведал о том. Бураны насквозь пронизывали хилые домишки, иные засыпали снегом по самую печную трубу. Бедствия суровой зимы заставили власти изменить порядок выдачи участков. Теперь новоселов решили селить одного возле другого, порой целыми кварталами. Земля под поселение была разбита на 106 кварталов по 10 дворовых участков в каждом.
К сожалению, и эти перемены принесли сюрприз, какого не ожидали. Выдача документов на землю фактически оказалась в руках простого писаря. Земельные участки, понятно, были далеко не всегда равноценны, и кто бы устоял перед соблазном поживиться на этом обстоятельстве? «Кто даст хорошие деньги, тот и получит любое место», – вспоминал один переселенец из поздних. А к лету 1882 года власти столкнулись еще с одним сюрпризом: вдруг обнаружилось, что среди переселенцев немало таких, кто явился в город без документов, без «увольнительных приговоров». Трудно сказать, что было этому причиной: невежество переселенца, удаленность уездной администрации, представитель которой все еще жил в г. Троицке. Или, как пишет автор статьи, «возможность обделывать под шумок свои делишки, благодаря темным личностям, или все это вместе взятое».
Но все неувязки были сущей мелочью в сравнении с новаторскими идеями, которые овладели умами администраторов. В головах чиновников поселилась заманчивая мысль: устроить в степи одновременно город и деревню. А еще хотелось активно внедрять в жизненный уклад коренных обитателей степи земледелие, различные промыслы и торговлю.
За словом последовало дело. На указанном месте решено было отмежевать 350 десятин под городские усадьбы, 250 десятин под городской выгон, и еще 300 десятин под пашни для чиновников уездного управления. Автор наших «записок» с иронией называет их «настоящими культуртрегерами Тургайской степи». Планы властей выглядели вполне логичными. Вплотную к северной стороне будущего города должен был примыкать «земледельческий поселок». Иначе говоря, усадьбы тех крестьян, которые будут заниматься исключительно хлебопашеством. Под усадьбы крестьян отдавалось 150-200 десятин. В целом же получалась цифра 13300 десятин, расположенных по обе стороны р. Тобол.
Отметим еще раз, что власть очень последовательно держалась первоначальной мысли создать в степи и город, и деревню. При этом город должен был иметь характер промышленно-торговокультурный, а деревня – стать обычным поселением хлебопашцев.
И всё же деревня…
Но, как говорится, гладко было на бумаге. Главной проблемой оказался непомерно большой наплыв крестьянской массы, которая никак не укладывалась в рамки города. В итоге упомянутый «город» грозил совсем превратиться в деревню. «Крестьянин шел сюда, потому что его гнало малоземелье, он искал просторных, незанятых полей… Какое там различие для его темной головы между городом и поселком, когда в сущности не было ни того, ни другого, а перед глазами расстилалась одна необъятная степь».
Начальство было далеко, рядом один писарь, в руках которого оказалась судьба переселенца. Мужика, ничего ему толком не объяснив, спрашивали, куда он хочет, в город или деревню? Мужик, конечно же, отвечал: «в деревню, землю пахать». И писарь, не раздумывая, отводил ему место в поселке. И так повторялось раз, другой, третий. Рано или поздно чиновники спохватывались, понимая, что так и города здесь никакого не будет, одна деревня. И очередного мужика селили вопреки его воле в «городе». Что было дальше, можно не гадать. «И вот, обставившись в новом доме, берет «горожанин» соху и идет в поле. «Да ты как же? Ведь ты горожанин!» – кричат ему. «А чем же жить-то я стану?» – наивно задает тот вопрос. «Действительно, чем же жить он станет»…
Конечно, картина, как пишет автор статьи, утрирована, но суть верна. И все-таки власти продолжали гнуть свою линию, искусственно отделяя город от деревни. В итоге приняли решение приписать к числу поселковых жителей ту беднейшую часть городского населения, которая могла прокормить себя только пашней. Состав поселка был определен в 352 двора, и эта цифра выглядела вполне реальной. К лету 1882 года, когда принимали это решение, на земли в поселке претендовали 223 семьи, так что еще оставалось немало свободных мест. Но кто же мог представить себе, что четыре года спустя население поселка не только превысит цифру 352, но и перейдет за 400…
Волей-неволей властям приходилось считаться с крестьянским характером Кустаная, вступать с ним в компромиссы. Например, для распашки в 1882 г. было роздано городским жителям 676 десятин, поселковым – 364. И сам собою возникал вопрос: которое же из этих поселений настоящая деревня? Ох, непросто рождался новый город в степи, часто вопреки грандиозным замыслам его создателей, и долго еще сами кустанайцы называли его большой деревней. Да, еще в тяжелые военные годы прошлого века в Кустанае существовал «сенной рынок», на котором можно было купить корма для домашнего скота.
Откуда ты, переселенец?
Для полноты картины присмотримся теперь к обитателям города-деревни: кто они, откуда, что искали вдали от родных мест? Обратимся же к автору публикации в «Северном вестнике», очевидцу и современнику рождения города. «Здесь насчитывают представителей 67 губерний и областей. Нет, кажется, только из Петербургской и Московской. Лично нам попадались чаще представители хлебородных черноземных полос: самарцы, саратовцы, пензяки, воронежцы, тамбовцы. Это многообразие наслоения уже и теперь сказывается на архитектуре зданий, одежде и говоре здешних жителей. В Кустанае найдете вы и малороссийскую хату, и великорусскую избу; белая свитка толкается с серым зипуном, а малороссийское гортанное смешивается с саратовским протяжным «а».
А привело их в степные края, конечно же, малоземелье, нищета на грани выживания в родных краях. «Кустанайская земля прельщала уже одним тем, что здесь не платилось никаких податей, начальства не видать; с писарем, как он ни прижимает, ладить можно; ну, и перезывают своих родных да однодеревенцев». Всякий народ собирался здесь, подальше от столиц и от начальства. В том числе, конечно, и те, «кто укрывался от воинской службы, кто бежал от недоимок…».
И совсем неожиданный при такой детальной планировке вопрос: да только ли Новый город, как его порой называли сами кустанайцы, обживали переселенцы? На землях, отмеренных и купленных у живших здесь хозяев степи. И вполне ожидаемый ответ: конечно же, нет. Разве остановит мужика-хлебопашца казенная бумага и запрет на самовольное поселение еще дальше в степи? И что стоило ему договориться и ужиться с местным кочевым народом? Порой для этого и денег не надо было, хватало желания поделиться секретом выпечки хлеба или приготовления баурсака.
Окончание в следующем номере.
