Не от мира сего. Кому-то повезло больше – остался пылиться в архивах библиотек. Кому-то меньше, и никто уже сегодня точно не скажет, где его пожелтевшее от времени наследие.
В детстве по соседству с нами жил непризнанный поэт. Стихи он писал регулярно и много. Вот только читать их никто не хотел – ни домашние, ни знакомые. С семьей-то все ясно: нет пророка в своем отечестве. Посторонние тоже старались обходить дядю Петю стороной, ведь у того не было ни литературного образования, ни официально изданного сборника.
Однажды мать отправилась к соседям за молоком и задержалась почти на час. Потом объяснила причину: захожу в дом, а там стихи на всех горизонтальных поверхностях. Взмолился, говорит, дядя Петя: «Зина, ты хоть мои стихи послушай! Никто не хочет! Оцени, ты ведь учительница, хоть и на пенсии давно».
«Ну и как стихи?» – поинтересовался я у мамы. «Вроде бы складные, – ответила родительница. – Но много неприличных, про женщин». «Дядя Петя – твой конкурент», – съехидничала сестра. Да, я писал стихи. Регулярно, много. Их никто не читал. Но мне повезло больше: я два раза печатался в районке. Творения соседа в газету не брали.
Через несколько лет дяди Пети не стало. Вместе с ним исчезли его стихи. По крайней мере о наследии непризнанного поэта никто более не упоминал. Возможно, домашние их просто сожгли.
В молодости мы полагали, что наше творчество кому-то нужно. Собирали, пусть не стадионы, но актовые залы и холлы библиотек. В Кустанае и Рудном существовали поэтические клубы. В 90-х в газетах еще появлялись страницы со стихами, и даже существовала переходящая должность литконсультанта. Потом все это исчезло.
Поэтов наподобие дяди Пети меньше не стало. Их по-прежнему много на каждой городской улице, в каждом селе. Что заставляет их изливать душу на бумаге, да еще и в рифму? Неизвестно.
То и дело то там, то сям, выскакивает среди прочих детей одаренный ребенок. Пока мал, его строчкам умиляются, читают знакомым. Потом появляется обидное прозвище «графоман». А порой и советы: «Не пиши, пожалуйста: это не твое. Займись чем-нибудь полезным».
Я тоже немного дядя Петя. Знаю, что мои стихотворения и книги никому не нужны, и все равно пишу. Даже иногда издаю книги за свой счет. Вон они гордо стоят на полке. Дочь пообещала все это сохранить.
Все мы немного дяди Пети. Кто-то пишет стихи, кто-то вышивает бисером, завешивая все стены собственным творчеством. Кто-то строгает деревяшки, надоедая домочадцам стружкой и опилками. Некоторые мастерят в гаражах непонятные машины. Для чего? Для кого? Ответа нет.
Моему соседу смириться бы, успокоиться, хотя бы лет в семьдесят. Но, видимо, не мог. Это было сильнее его. Чувство удовлетворения и умиротворения после поставленной в конце точки. Борхес сказал: «Пусть догорит светильник, и никто не увидит его. Бог увидит». Этим и утешимся.
Хорошо было бы узнать, что станет с нашими стихами потом. А может быть, хорошо, что никогда не узнаем. Но стопка пожелтевших бумаг в кладовке это, наверное, лучше, чем просто горстка пепла.
Михаил АНАНОВ
