Продолжение мини-мемуаров о власти, газете и газетчиках. Беседуем с ветераном отечественной журналистики Владимиром МОТОРИКО.
Из всех искусств…
– Владимир Михайлович, помните советский кинофильм «Журналист» в конце 60-х? Режиссер Сергей Герасимов, в главной роли Юрий Васильев, по сценарию Юрий Алябьев. Две серии. 3,5 часа смотреть – не в смартфоне, а в зрительном зале. Снимали неподалеку от Кустаная, в городе Миассе. Сюжет по нынешним меркам прост: приехал на Урал столичный красавец, журналист с записной книжкой и редакционным заданием. Надо разобраться в жалобе: тогда сигналы с мест без внимания не оставляли. Фильм восхитил широкую публику, около 30 миллионов билетов было продано, а пресса писала, что не только о газете было это кино, но и о профессиональном и человеческом долге, об огромной разнице показушной и реальной жизни. И был еще один итог: после выхода фильма конкурсы на журфаках подскочили в разы. Вы не под влиянием фильма пошли учиться на журналиста?
– «Из всех искусств важнейшим является кино». После Ленина эту реплику затерли до банальности и нынешней неактуальности. Но учтем такой момент: кинематографу в прошлом году отмечали 130 лет, счет вели от изобретения братьями Люмьер аппарата «синематограф», он снимал движущиеся картинки. А газеты стали издавать 400 лет назад.
– Сначала газеты писали про изобретение, потом «синематограф» отблагодарил газетчиков фильмом «Журналист», посмотрев который, вы отправились поступать в КазГУ имени Кирова?
– Меня просто тянуло в КазГУ, факультет почти не имел значения. Старый добрый КазГУ, он словно стоит у меня перед глазами – своим странным корпусом, в духе советского авангарда двадцатых годов, в окружении густых деревьев. Входишь в это угловатое строение – справа у входа лежит стопка газет под названием «Казахский университет». Рядом – копилочка для монеток. Опускаешь в нее одну копейку, и газета твоя. Набрана вручную, буковка по буковке, в универовской типографии. Сейчас такой способ набора текста можно увидеть только в старых фильмах про большевиков–подпольщиков.
Алма-Ата. Филфак КазГУ (первый Дом правительства Казахской ССР). Там же располагался в конце 60-х – начале 70-х годов и журфак.
Пулемёт Чапаева и соло Магомаева
– Откройте Америку для тех, кто понятия не имеет, как издавали газеты большевики-подпольщики…
– Господи, как же называлась эта штука, в которой по буковке собирался текст? Кажется, верстатка, да, наборная верстатка. Берешь ее в левую руку и правой выхватываешь из кассы нужные тебе литеры и аккуратно ставишь их в эту верстатку. Нас водили в типографию и учили вручную набирать свои заметки. Нас многому учили в старом добром универе, корпуса которого в 70-е были раскиданы по всей столице.
– Вот-вот! Чему вас учили на журфаке? Сейчас, говорят, толком не учат. Может, врут?
– Чему нас учили? Например, в одном корпусе, где окопалась военная кафедра, стоял настоящий рабочий пулемет «Максим», как в кино про Чапаева. В другом, где был филфак, мы сдавали «зарубежку», и это было пострашнее истории КПСС или научного коммунизма. Был еще корпус, кажется, мехмата, там стояли грузовики с военной кафедры. Через весь город едешь морозным утром к этому грузовику, по команде инструктора проливаешь его радиатор горячей водой, а потом крутишь «кривой стартер», упираясь ногами в скользкую наледь на полу. А инструктор в кабине ловит «искру». Центральный наш корпус представлял из себя нечто ни на что не похожее. С запутанными переходами, роскошным книжным прилавком у входа и актовым залом за ним. Однажды в этом зале пел сам Муслим Магомаев.
– Неужели такое могло быть?! Повезло вам…
– Подступиться к универу в тот день было совершенно невозможно. Женщины сметали милицейские наряды. Зато был запасной выход, который смотрел прямо на окна консерватории, и летом на переменах оттуда неслись такие рулады! А еще там была аллейка с застекленными стендами, в которых каждый день вывешивали все свежие областные газеты. Дальше – ТЮЗ, за ним уютный дворик, в котором круглый год продавали чебуреки, слепленные по принципу «ешь-ешь, скоро мясо будет». И совсем рядом легендарное кафе «Ак-ку» с живыми лебедями и столиками в тени деревьев. Оперный театр в пределах пешеходной доступности. У нас даже в моду вошло ходить сюда летними жаркими вечерами. Билет стоил копейки, дресс-код отсутствовал, сидишь в полупустом зале, получаешь удовольствие. Оперы как-то «не зашли», но на балеты, помню, ходили не раз.
Это была диспозиция
– Вся эта прелесть имела отношение к будущей профессии?
– Это была диспозиция, на фоне которой блистали наши легендарные преподы. Юрий Алексеевич Крикунов, Марат Карибаевич Барманкулов ставили перед нами такие высоты, что по сей день удивляешься, как не выгнали? Но терпели нас, нянчились с каждым. Имена не все вспомню, а лица не забыл. Вкладывали нам в головы эпичного Гомера и эротичного Апулея, и, конечно, иностранные языки. В немецком чтоб непременно был берлинский выговор. Зарубежную литературу давала, точнее, царствовала в ней, фронтовичка Фаина Ивановна Стеклова. О, это была действительно Фаина, сильно схожая с тезкой своей – властной и резкой Раневской. Было совершенно невозможно проскользнуть хотя бы на «троечку», не прочитав Хемингуэя, Ремарка и дальше по списку. Чтобы сдать ей экзамен, надо было читать каждый день, но в ночь перед экзаменом много ли успеешь?
– Журналистов маститые профессора учили?
– Про ученые звания не помню, а знания были точно. Фаина Ивановна серьезно занималась вопросом депортации в Казахстан поляков, посвятила их судьбам и творчеству несколько книг, в совершенстве владела польским языком. Поляки, как и сосланные в Казахстан чеченцы, калмыки, немцы, были согреты и спасены щедрым казахским народом.
А Фаина Ивановна настолько вошла в польскую тему, что ее приглашали читать лекции в Варшавском университете. Однажды, чтобы взбодрить нас в особо жаркий алматинский день, рассказала о своей очередной поездке в Варшаву. Добросовестно и с удовольствием отчитала там серию лекций, получила честно заработанные злотые. У нас с товарами народного потребления было негусто, и у поляков – аналогично. Получив гонорар, Фаина Ивановна предусмотрительно собрала в папочку все документы, потратила в Варшаве польские денежки и отправилась домой. На границе, как водится, вселенский шмон: «что везешь, на какие шиши и зачем тебе столько?». Польский офицер подивился: при въезде в Польшу меняли сущие гроши. На хорошем русском спросил, откуда взяла деньги? Фаина Ивановна на чистейшем польском: честно трудилась на ниве польского образования, показала все свои бумажки. Офицер козырнул, извинился, пожелал счастливой дороги до Москвы.
Мы посмеялись и почему-то решили, что будет нам снисхождение на экзамене под эту веселую историю. Товарищ мой не читал «Седьмой крест» Анны Зегерс и надеялся проскочить на общих рассуждениях про нацистов и их злодеяния, но был хладнокровно выставлен за дверь с пожеланием зайти, когда прочитает.
– Власти нужны хорошо образованные журналисты?
– Правильный вопрос, хотя и риторический.
Командировка в Рудный
– Даль Орлов, известный в советское время кинодеятель, родной племянник Соломона Ициксона, редактора «Сталинского пути», рассказывал, что после окончания филфака МГУ им. Ломоносова его распределили литсотрудником в газету «Труд». Редакция сразу же командировала его в Кустанайскую область на строительство Рудного и ССГОКа. Нужен был вдохновенный очерк о стройке века. Он приехал, увидел и написал, какие слабые грузовики возят породу, их меняют чуть ли не через две недели, что вызывает недовольство рабочих и давит на бюджет проекта. Были и вдохновенные строки, но очерк улетел в корзину, а литсотруднику поставили на вид. Кто прав в этой истории?
– Все правы и все неправы. Вечная журналистская «болячка».
Фото pastvu.com
Продолжение следует.
