В стиле наивного искусства
Сэпынца – одно из знаменитых кладбищ в мире. О его существовании рассказал известный читателям «КН» румын Габриель ЛАВРИНЧИК – бизнесмен, общественный деятель, политический эксперт, друг «Костанайских новостей».
– В названии кладбища «Веселое» нет ни грамма сарказма, – уверяет Габриель. – Это сказочное место показывает, что даже у смерти есть светлая сторона. Здесь нет мрачных и холодных каменных надгробий. Вместо них – резные дубовые кресты, окрашенные небом.
«Я здесь отдыхаю»
О том, каким был умерший, от чего умер, рассказывают живописные сюжеты. Насколько они веселые, судите по эпитафии, которую наш проводник называет вполне типичной: «Меня зовут Стефан, я здесь отдыхаю… я любил выпить. Когда моя жена оставила меня…, я выпивал еще больше, потому что было грустно… вы, кто пришел на место моего отдыха, оставьте здесь немного вина».
Искусной резьбой и яркой живописью кладбище на севере Румынии обязано Йоану Петраши – местному художнику, написавшему первую «веселую» эпитафию в 1935 году. До 1977 года он и рисовал сам, и эпитафии сочинял. Когда умер, и здесь же был похоронен, за дело взялся его ученик Думитру Попа. На надгробии учителя эпитафия отличается от всех других: «За всю свою жизнь я никому не причинил зла».
Всемирное наследие
Кладбище, на котором сегодня может быть до тысячи могил, «стало не только одним из самых знаменитых кладбищ мира, но и объектом всемирного наследия ЮНЕСКО», – такую интернет-информацию Габриель Лавринчик подтвердил лично. 14 лет назад он показывал надгробия корреспонденту газеты «Аргументы и факты», сегодня откликнулся и на обращение нашей рубрики.
Тем, кто испытывает растерянность или открыто возмущается «неуважением» к смерти, объясняют, что философия Веселого кладбища отличается от типичных скорбных трактовок мест последнего упокоения человека. Когда-то, со II века до нашей веры, территорию Трансильвании – ныне красивейший регион Румынии – и северо-западных Карпат заселяли этнические племена гетодаков. Они верили в бессмертие души и светлое начало смерти. В обычаях предков событие смерти олицетворяло радость, переход в лучшую жизнь.
Петь и плясать не возбраняется
В ясные летние дни на Веселом кладбище часто проводятся фольклорные фестивали. Звучат музыка, песни, кто-то пляшет, кто-то смеется. Доставляет ли это беспокойство усопшим, никто не знает. Туристов на Веселое кладбище привозят транзитные рейсовые автобусы, такси и личный транспорт. Среди «понаехавших» много репортеров. Можно заказать Думитру Попа памятник и эпитафию: его мастерская рядом с объектом ЮНЕСКО.
Рябины в «Сосновом бору»
«Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…» – первая песня, которую сразу после войны Людмила Михайловна разучила на старой истрепанной гармошке. Ее привезли знакомые мамы из соседней деревни – кнопки западают, меха дырявые. Играть было некому, а слушать – было кому. Женщины – усталые, одинокие, огрубевшие от непосильных трудов – при первых звуках гармошки захлебывались плачем.
И люди собирались, и сосны слушали
– В Тамбовской области жили. Там отец на всю округу гармонист – всем известный, пока война не грянула. Так и ушел на фронт с гармошкой. Домой не вернулись – ни папка, ни она… – эту историю в санатории «Сосновый бор» довелось услышать в году 2005-м. Недавно из рекреации прислали фото, а с ним и воспоминание о Людмиле Михайловне и ее подруге Инне Михайловне. Обе жительницы Астаны, надеюсь, что живы. Сезон тогда был летним, новая знакомая выносила на улицу баян, имущество санатория, и отдыхающие вокруг собирались, и сосны слушали, как пели две немолодые женщины, которых все называли «девочками».
Только настроились подпевать про тонкую рябину, баянистка сама себя перебила: «Зачем бросал сирень-цветы в мое полночное окно?». А вокруг вечер. Густой сосновый дух. Легкий ветерок – жить хочется. Но женскую грусть, затаенную, хотя и очевидную, бодрым ритмом не перебить. Была у меня тогда рубрика «Личная жизнь», искала для нее сюжеты. Напросилась к Михайловнам на разговор. Что у них за душой? Они, между прочим, нарасхват были: всюду их приглашали, говорили комплименты, благодарили за песни.
В номере 306
В скромном номере Людмила с Инной проживали вдвоем. Пришла к ним в хорошем настроении, а потом не раз думала: надо ли было приходить, чтобы год за годом вспоминать чужую, тяжеленную «личную жизнь».
«Первый раз за три года баян в руки взяла», – удивила меня Людмила Михайловна. Меньше всего ожидала услышать на этой встрече рассказ не просто о трагедии – о великом несчастье, подробности которого пересказывать не буду. Ограничусь одним предложением: женщина потеряла дочь и трехлетнего внука в течение часа.
– Одно я просила: чтобы сердце мое не разорвалось. Выдержало, тикало сердце. А потом год думала: зачем просила, и надо ли жить мне или жить уже не надо. Болела страшно, на улицу перестала выходить, ноги не держали…
Беда случилась, когда из Астаны уехали в Рязань. Вторая дочь оставалась в Астане и уговорила мать вернуться.
– Вот здесь немного легче стало, – пояснила Людмила и возвращение в Астану, и приезд на отдых в «Сосновый бор».
Ты замуж за него не выходи
У дочерей Людмилы Михайловны разные отцы. У старшей отец «дурик» был.
– Расходиться не хотел, и жить не давал, – рассказывала Людмила. – Кое-как расстались, но семь лет из жизни, как слова из песни, вылетели. Да какие там песни – не до них было. Осталась одна – лучше стала жить.
Тем временем с улицы доносилась музыка – с танцплощадки, возможно. Санаторий танцевал под песни о любви.
– В ЖЭКе работала, старалась, люди уважали. Здесь же и с Сашей познакомилась, он электросварщиком был. На семь лет моложе, но влюбилась в него страшно… и взаимно.
Но стали ей говорить, что жить Саше не больше года осталось, больной он, сердце слабое. «Хоть год, да мой будет, – решила она. – Расписались и прожили душа в душу 20 лет». Дочь родили. Но однажды утром поднялся он с постели и упал замертво. А через четыре года общую дочь и внука своего и Сашиного похоронила.
То, что тебе отпущено
– Тогда-то я и вспомнила о своих зароках, – тяжело вздохнула Людмила. – Думала, как это женщины живут после таких потерь, я бы не пережила. Но пришла ко мне беда, а я живая, на баяне играю.
Мне ни тогда, ни сейчас не хотелось рассказывать историю чужого отчаяния. Тяжело, хочется отстраниться. Но то, как Людмила закончила свой рассказ, наверное, стоит донести хотя бы и через 20 лет. По сравнению с 2005 годом, мир стал опаснее. Но мы же не можем его оставить только потому, что много тревоги, и ожидания не из лучших.
– Я с тех страданий своих разное думала и одно поняла: надо жить. То, что тебе отпущено, с этим и живи…
Когда уезжала из санатория, с «девочками» договаривались, что будем поддерживать связь. Звонили друг другу на домашний телефон. Через время Людмила снова приехала в «Сосновый бор», но брала ли баян в руки, не знаю. И есть ли сегодня для этого условия, тоже не знаю. И слушают ли, и поют ли под баян – большой вопрос. Но жить надо. И воздухом дышать. И песни петь.
E-mail: bolgerdt@mail.ru
Фото pinterest.com, Сергея МИРОНОВА и из архива автора
