Это не метафора. Это реальная жизнь человека, которая не отличалась ничем особенным от других людей, – быт, настроение, неудачи и взлеты, сложные отношения внутри профессиональной среды, словом, как у каждого из нас. Но каждый из нас мог выбрать любой другой вариант. Николай Коляда не мог: он был приговорен к театру.
Случайная встреча
В конце лета 2024 года я был на его спектакле в Екатеринбурге. «Коляда-театр», проспект Ленина, 98. Первый этаж жилой многоэтажки. Фойе – длинный узкий коридор, в котором буфетная стойка, вешалки без гардеробщика, тапер, играющий на пианино, а по стенам многочисленные поделки домашнего народного творчества. Бутерброд и чай – как за нечего делать.
У Коляды сотни поставленных по всему миру спектаклей. В Костанае и Рудном шла его «Баба Шанель». Несколько раз, будучи в Екатеринбурге, я порывался взять интервью у Коляды. Не получалось. В лето 2024 года встреча произошла сама собой, спонтанно: в том самом коридоре-фойе. Времени хватило только на то, чтобы передать привет от земляков из нашей Пресногорьковки. В ответ я получил крепкое рукопожатие и театральную афишку с автографом драматурга. «Звоните, попробуем встретиться», – с заразительной улыбкой ответил Коляда, увлекаемый водоворотом надвигающегося спектакля. Я полагал, что это обязательно должно случиться: Коляда на десять лет младше меня, значит, времени у нас хватит.
Увы. «Мы все здесь как слезинка на реснице Аллаха: в любой момент шпуньк – и нету». Это слова Коляды, сказанные им задолго до 2 марта 2026 года – даты кончины драматурга.
Место силы
Мы с ним из одного села – Пресногорьковки. Он уехал из него в 16-летнем возрасте. Позже рассказывал: «Я родился в Казахстане, очень дружил с казахами. Мои родители были простые люди, работали как проклятые от зари до зари. Отец шофером. Мама – нянечкой в детском саду, потом она там мыла пол…
Но если бы я сейчас про себя снимал кино, я бы попросил режиссера или оператора сесть в мою машину в четыре утра, и мы бы поехали до моей деревни – Пресногорьковки. Дорога – это воспоминание о том, какое у меня было счастливое детство. Если бы снять все леса, степную зону Пресногорьковки и меня, счастливого, который подъезжает к храму Святого Николая, в восстановлении которого я принял участие, то это был бы хороший финал. Вообще, что бы я ни писал, что бы ни делал – основу для всего достаю из детства. Все оттуда, от тех солнечных зайчиков, которые плясали на домотканых половиках в нашей горнице».
Ну и еще эта странная любовь к тюбетейкам. Почти на всех фото он в них, но сначала была казахская. Это уже потом ему начали дарить тюбетейки со всех стран, где этот убор в почете. И еще: подчеркнутая неформальность в одежде – какие-то хэндмэйдовские кофты, футболки с яркими принтами – рисуют образ человека, не очень-то заботящегося о внешнем эффекте. Эдакая своевобразная декларация того, что в жизни есть вещи поважнее.
Иногда это действительно так. Уходя из Пресногорьковки в большую взрослую жизнь, Коляда предвидел, что она у него сложится не с первого раза. О Свердловском театральном училище: «У меня были короткие штаны, пиджачок с заштопанными рукавами. Надо мной смеялись. На первом курсе педагог по сценической речи сказала: «Ты профессионально непригодный! У тебя толстые губы, и ты никогда не будешь внятно говорить. Я тебя после первого семестра отчислю».
Не отчислили. Коляда был далеко не ангелом, но поцелованным богом. В 1983 году за пьянку его выгнали из театра, где служил артистом. Коляда никогда этого не скрывал. В интервью он скажет: «Ровно на следующий день я получил вызов из Литературного института! (Литинститут им. Горького, Москва, основан в 1933 году. – Прим. авт.). А у меня руки тряслись от похмелья, и денег не было даже в общий вагон на поезд до Москвы… Поехал через не могу. На третьем курсе написал первую свою пьесу «Играем в фанты». Ее поставили сразу 100 театров страны».
Обнажённый нерв
Он писал много, словно пытаясь уложиться в отведенные годы. Играл сам, возглавлял журнал «Урал», преподавал в Екатеринбургском театральном институте, ставил спектакли, с которыми объездил полмира. «Все, что я делаю, подчинено одному: написать пьесу. Кошки – для того, чтобы дома был уют, чтобы писалось хорошо. Еда, сон – чтобы силы были. Студенты – чтобы держать руку на пульсе времени и писать современные пьесы. Я с человеком могу поговорить пару минут на остановке, и мне про него уже многое будет ясно. Чем он живет, как он думает, любит ли он собак или кошек. Без любви к человеку ничего не напишешь! Но любить человека – это не значит целовать его взасос!».
Жестокая правда. Он не построил семью, нет детей. На гонорары от прежних поездок в разные страны (Болгария, Германия, Израиль, Польша, Румыния, Франция) Коляда приобрел актерам 15 квартир. Девять из них передал тем, кто работал с ним с первого дня. В завещании написал: после моей смерти все доходы от постановок пьес, движимое и недвижимое имущество переходят в фонд Коляда-театра.
Вот почему для меня заголовок «Приговоренный к театру» – не метафора. Коляда пробивался сквозь льды столичной предвзятости с упорством атомного ледокола. Воевал за право иметь собственное помещение театра, сопровождавшееся публичными демаршами – от палаток до голодовки. Отменил все спектакли в Москве из-за того, что один из его актеров был отстранен бюрократами из минкультуры. Он не оборачивался на авторитеты. Эпатажный, с феноменальной работоспособностью, бесконечно заряженный на эксперименты.
В хрестоматийном «Ревизоре» он под ногами у первого ряда зрителей поставил громадное корыто, до краев наполненное жидким черноземом. И гоголевские персонажи по щиколотку ходили в грязи. Критики написали: чернуха. Коляда в присущей ему резкой манере ответил: «Я не занимаюсь бытописательством. Я занимаюсь только театром, «I want magic», как говорит Бланш в «Трамвае желания», что означает: «Я не признаю реализма. Я – за магию». Есть жизнь и есть театр – разница, как между небом и землей. Никого не переделать спектаклем. Театр – не трибуна. Нельзя от трактора требовать газированную воду».
За резкостью характера – неизбывная боль. «Бывают минуты, когда я себя проклинаю за то, что создал свой театр! Пандемия была – восемь месяцев сидели без копейки денег. Смотрю, пришло сто тысяч рублей от Александра Александровича Калягина, председателя СТД. Ректор ГИТИСА, директор «Геликоноперы» присылали деньги. Свои деньги! Вдова Эльдара Рязанова Эмма Валерьяновна 150 тысяч прислала. Она не знала, на какие кнопки нажимать на телефоне. Ждала сына с работы, чтобы он помог отправить деньги мне на карту. Люди присылали и по 50, и по 100, и по 500 рублей. Это так дорого! Это до слез! Я же эти деньги не сворую, не выстрою себе виллу на Майами. Я все собирал до копеечки – и на зарплату артистам, и мы, благодаря поддержке народа, выжили в это лихое пандемийное время. Не зря моя мама говорила, что хороших людей на свете больше! Много больше!»
Финал
Немного литературы. В романе Эмиля Золя «Творчество» главный герой художник Клод Лантье пишет с натуры только что умершего своего ребенка, воспринимая его как удачную натуру для картины… Мне кажется, творчество проделало такую же штуку и с моим земляком.
Николай Коляда скончался в день своей премьеры по драме Теннесси Уильямса «Орфей спускается в ад». Театр не стал отменять показ. Коляда, уже находясь в больнице с 25 февраля, вопреки врачам прибегал в театр смотреть, как идут приготовления. Он не прощался. Но он и не знал, что в отчаянном монологе Лейди Торренс «Я победила смерть. Я снова жива!» дистанция между смертью героини и приближающейся смерью Коляды уже одинакова неотвратима…
Я здесь пишу не о театре…
Я о человеке, который для меня, как это теперь не парадоксально, – живой пример жертвенности в искусстве. Безусловно, Коляда в этой почти монашеской схиме не одинок – история искусства знает много других таких же подвижников. Но это история. А Коляда – вот он, рядом. Это как ружье, ствол которого еще не успел остыть от выстрела. И потому его жизнь и смерть воспринимаются сейчас почти как открытая рана. Моя и, думаю, многочисленных поклонников мастера…
Фото m.ru, afisha.ru, культура.екатеринбург.рф
