Примерно в возрасте 60+ я считал, что по достижении пенсионного возраста обязательно займусь пчеловодством. Как Лев Николаевич Толстой. Хотя графу и не грозила пенсия, он тем не менее обзавелся пасекой, лично обустраивая жизнь пчел. Понятно же, что писатель мирового уровня ерундой заниматься не станет.
Художник и розы
Самым привлекательным в профессии пчеловода является свобода. Это первое, что приходит на ум. Когда вы едете по трассе Костанай – Карабалык или по направлению к Сарыколю, или в сторону Семиозерья, что вы видите? Домики на колесах и прицепы с ульями в глубине обочин. А за ними во всю ширь горизонта пылающая желто-оранжевыми (васильковыми, сиреневыми, фиолетовыми) медоносами (гречиха, эспарцет, донник, фацелия) цветочная атмосфера картин Ван Гога. И паточный, словно только что из улья, висящий в воздухе запах новорожденного меда.
Но что мед, если на расстоянии сотни шагов сам Ван Гог в дымке полуденного зноя и в обличье пчеловода. Хочется зажмуриться и вкрадчиво произнести: пойдемте в сад, я покажу вам розы…
Чёрно-белое кино
В реале литературно-торжественная часть на этом заканчивается: нет никакой свободы. Ты на все лето привязан к ульям, обитатели которого очень капризны к ландшафту. Они не любят сквозняковых возвышенностей, близости туманных озер, они не переносят запахи лимонной мяты, полыни, твою темную одежду и даже, сорри, твой трудовой пот… А как ему не быть, если каждый улей, с учетом рамок, пчел и меда, весит 50-70 килограммов. Закончили поле с одними медоносами (эспарцет, желтая акация), грузим поклажу на прицеп и ищем в нашем июне гречиху, василек луговой, цветы горчицы.
Это стартовый период. С середины июня и до конца июля идет основной сбор с разнотравья – степного, садового, лесного. Пчеловоды – это по натуре странники-одиночки, не охочие до больших компаний. Они погружены в заботы с той угрюмой содержательностью, с какой пишут художники в пике творческой фазы свои картины. К ним лучше не лезть. Наивная банальность вопроса «А мед свежий?», это как спросить у моряка: а вода мокрая?
Мы радуемся лету с его высокими температурами, не зная, что +27 градусов и выше снижает активность пчел. Это как тонко настроенный рояль. Профессионал поймет, сторонний наблюдатель пройдет мимо. Проводился эксперимент, когда часть ульев покрасили в черный цвет, притягивающий тепло, а другую часть – в белый. Через два года эксперимента выяснилось, что почти все пчелы в черных ульях вымерли. Я это к тому, что в пчеловодстве столько тонких нитей и нот, которые различить дано не каждому, а лишь тем, кто по наитию чувствует их природную гармоничность, особенности пчелиного сообщества.
Атомы и коровы
Пчеловодство у нас держится исключительно на личном энтузиазме добытчиков меда. Я не уверен, что есть даже точная статистика о том, сколько у нас в области пчеловодов. Цифру называют в тысячу человек, в границах Казахстана – 12 тысяч. Есть даже Союз пчеловодов Казахстана «Бал-Ара». Архивы пишут, что самый расцвет медовой отрасли области пришелся на 90-е годы: больше пяти тысяч человек занимались разведением пчел.
Но в целом это не меняет картину некоей обособленности. В сельскохозяйственной отрасли пчеловодство держат в «детских штанишках». Вы не найдете ни одного специализированного хозяйства, имеющего определенную автономию в виде земельных наделов, нацеленных на выращивание исключительно медоносных культур. В прошлом году попытка одного из наших пчеловодов взять сенокосные угодья (пастбища) с последующим подсевом медоносов, успехом не увенчалась. Закон гласит: имеешь пастбище – разводи животных. Пчелы – это вам не коровы.
Хотя тут бабушка надвое сказала. Великому физику Эйнштейну приписывают слова: «Если пчелы исчезнут с лица земли, человечеству останется жить всего четыре года».
Но суть не в авторстве. Клубнике на наших дачах для полного созревания необходимо порядка 21 посещения пчелами, поскольку без них урожай будет совсем скудным. Дыня и тыква без пчел не вызреют. В глобальном плане 75% всех продовольственных культур и почти 90% диких цветущих растений могут исчезнуть, стоит даже на некоторое время пчелам выбыть из нашей земной экосистемы.
И последний аргумент: ну что за жизнь без ложечки меда, янтарной вязкостью стекающего на краюшку хлеба? Органолептический атом детства, не покидающий кровеносную систему памяти до самой нашей старости.
Яд излечивающий
Но вернемся к началу – моему опыту личного участия в медодобыче. Давний знакомый, обладатель пасеки, предложил стать собственником одного-единственного улья из 20-ти похожих. Условия были как для первокурсника, впервые пришедшего на практику в горячий цех металлургического комбината: ничего не трогай, выполняй только команды…
Я таскал тяжеленные улья, обернутый с ног до головы в белую спецодежду с накомарником на голове. Потом мне доверили крутить ручку механической медогонки – железной, из нержавейки, бочки, в которой посредством центробежной силы мед с рамок разлетается по стенкам и стекает на дно. Для этого день должен быть жарким, в противном случае мед попросту залипнет на металле. В спецодежде из дешевого химволокна было еще жарче.
Когда пчел много и на крайне близком расстоянии от твоего лица, задернутого хлипкой сеточкой, они выглядят очень навязчивыми, если не сказать сильно раздраженными. Они не видели во мне друга или собрата по планете. Безусловно, я знал, что работа с ними травмоопасна. Но я и предположить не мог, что микроскопическое жало с капелькой пчелиного яда, всаженного сквозь матерчатый кроссовок в большой палец ноги, способно, по ощущениям, оторвать и саму ногу.
«Это на пользу. Яд – он лечит», – сказал пчеловод, прикладывая к моей затемпературившей голове влажное полотенце из ледяного колодца. В итоге я посчитал себя полностью вылечившимся от заразной привычки мечтать о несбыточном. Но пчел уважаю. На расстоянии.
