История зачастую напоминает школьную доску, на которой сначала пишут мелом, а потом написанное стирают влажной тряпочкой. Быстро, удобно, поехали дальше… Хотя здесь, как в хорошей книге, есть места, полные замысловатой интриги.
Молчание градирен
В одном из таких мест я провел пять лет. Завод по производству медно-аммиачного штапеля, длинные и приземистые корпуса которого были отделены он нынешнего проспекта Аль-Фараби (ул. Ленина) забором и проходной. Рядом высилась городская ТЭЦ-1, нещадно дымившая углем. Она и ныне здесь, поменявшая котлы на газовые форсунки. На тыльной ее стороне высились градирни — это такие монументальные железобетонные бочки, контурами напоминающие шахматную ладью. В них остужается вода. Сколько ее там тонн или кубометров, обычно вам не расскажут из-за статуса объекта закрытого типа.
Однажды одну из градирен прорвало. Горячая вода (в сторону бани «Самал») буквально взрывной волной снесла бетонные заборы, практически разрушив примыкавший к забору старый жилой дом. Естественно, об этом ни по радио, ни в газетах не сообщали: что уж говорить о техноаварии, если СМИ, по существовавшим правилам цензуры, запрещалось снимать даже улицы с высоты пятого этажа…
Молоко за вредность
Завод по сути являлся текстильным, поскольку производил штапельное волокно, но химическим по исходным материалам. Цех №2, в коем я состоял оператором, был тем плавильным котлом, в котором бумажную целлюлозу смешивали с раствором аммиака и продавливали сквозь фильеры, на выходе получая искусственное волокно. Текстиль упаковывали в большие тюки и рассылали по швейным фабрикам большой страны. Материал одинаково годился для пальто и обивки дивана. По части спроса долго стоял в одном ряду с модным тогда кримпленом.
Чтобы не задерживаться сейчас на процессе такого чудного превращения жидкого в твердое, скажу вам только одно: работали мы в противогазах. Из чугунных пресс-станин вытаскивали отработанные фильтры, забитые вязкой синей магмой, источавшей едкий дух химической отравы. Аммиак в самой его убойной дозе. Рамки-фильтры, весившие килограмм 60 каждая, мы погружали в баки с другой жидкостью, похожей на серную кислоту. И так с восьми утра до часу дня.
Цех законодательно считался опасным для здоровья. Из него на пенсию отправляли на пару лет раньше, чем других пролетариев. Чтоб мы не хворали, нам выдавали по пакету бесплатного молока. И главный ежедневный бонус – после часу дня мы были свободны, как чайки в море. В стране, где вскоре по кинотеатрам будут отлавливать нетрудящихся, это выглядело особым шиком.
И еще одна ныне забытая особенность завода: почти вся наша бригада, человек 8, в зимнее время между делом отучилась на комбайнеров. Такая, значит, смычка города с селом происходила. Завод нам платил и за посещение курсов, и за последующие командировки на поля Наурзумского района. Завод в летнее время на месяц-полтора останавливался чистить всевозможные наросты в своих химозных баках и трубах. В результате этих метаморфоз я два года на комбайне СК-4 (тот, у которого вместо кабины железный мостик с брезентовым верхом) осенью становился полноценным хлеборобом.
Несостоявшееся бессмертие
Завод был наследием военных времен, переселенцем из подмосковного Клина. По плану эвакуации промышленных предприятий в декабре 1941 года в Кустанай пришли 130 вагонов со станками, инструментами, инженерами и техниками. Вскоре здесь наладили производство пороха.
Завод под кодовым названием №507 считался секретным, хотя какой и от кого может быть секрет в городе с 33 тысячами жителей? В 90-х на фоне строящегося на северной окраине города комбината по производству поливинилхлоридного волокна – химического гиганта, грозившего американскому Дюпону конкурентную смерть в сфере военнокосмических материалов – наш выглядел немощным родственником. Но бросать его не собирались: ему готовили бессмертие в виде промышленного узла по производству спирто-водочной продукции.
С Владимиром Петровичем Беспалько я общался. Это человек, который номинально уже считался тут директором. Крепкому хозяйственнику прямо-таки с врожденным начальственным баритоном в голосе ничего не стоило вместе с работягами таскать железяки. Их было много: завод расчищали под ректификационные колонны, закупленные у французов и шедшие морем через Ленинград. Глава Кустанайской городской администрации (по-нынешнему – аким) Василий Евсеевич Корнев в правительственной «Казахстанской правде» рассказывал, что мы закроем страну алкопродуктом почти на треть существующего спроса. Беспалько тоже выглядел оптимистом. Не срослось.
Однажды ночью весь заграничный спирто-перегонный медно-никелевый импорт с территории завода исчез. Петровича об этом не уведомляли. Задавать вопросы было некому: если власть безмолвствует, значит, есть кто-то сильнее нее. В итоге город взамен надолго получил огромный пустырь, затем перепрофилированный в промтоварный рынок «Береке» с осколком бетона, бывшем когда-то моим цехом №2.
Выход в никуда
История имеет свойство повторяться в событиях, которые между собой, казалось бы, не имеют никакой логической связи. Но только ли логикой определяются события? Есть, как говорят киношники, закадровый фон, не менее значимый в линии сюжетных построений. В моем случае фоном послужила трагедия.
Однажды в дежурной части горотдела милиции (адрес не изменился – по Тарана, ныне Тəуелсіздік) были застрелены находившиеся на службе два человека. Стрелявшего я знал. Это был один из почти двух тысяч молодых кустанайцев, вернувшихся с афганской войны. Назовем его Саша. Я шапочно был знаком с его старшим братом, работавшим в ДК «Химик» музыкантом. Оба отучились в десятой школе. Родители давно уехали, а после школы младший поступил в военное училище где-то в Забайкалье. Невысокого роста, спокойный и жилистый, он ничего в жизни не знал, кроме военного дела: командовать взводом, стрелять душманов, беречь солдат… В Кустанае с таким бэкграундом на фоне повальной безработицы ему оставалось идти в бандиты или торговать тем, что под руку попадется.
Саша торговал водкой. Его квартира (магазин «Колос», напротив ЗАГСа) была забита бутылками. Жена с ребенком, похоже, его оставила. Пил ли офицер? Я не видел. У него была другая странность: он заглядывал ко мне в редакцию, например, с непочатым блоком «Мальборо», исписанном мелкими формулами. Чистым ровным голосом молодой мужик с абсолютно трезвым видом рассказывал мне, что вот эти таинственные знаки, нанесенные шариковой ручкой, есть математический ключ к межпланетным звездам.
Сказать, что он сумасшедший, мне и в голову не приходило. Потому что до или минуту спустя он с таким же незамутненным сознанием говорил со мной о том, что есть у нас каждый день: погоде, ценах, женщинах, машинах… Повторяю: у нас с Сашей никогда не было застолья. Я видел перед собой немного потерявшегося человека, пытающегося ухватиться в подломанной жизни хоть за что-то нерушимое. Не будет водочного бизнеса, будет что-то другое. Но при этом он постоянно скатывался к своим формулам и видениям. Он не ждал от меня вопросов. В этот момент он, глядя на меня словно через стекло, настойчиво и ровно рассказывал, насколько просты его новые таинственные знания…
8 августа автопатруль остановил его на улице, привез в отделение. Что за диалог произошел между афганцем, дежурным старшиной и майором – неизвестно. Разные версии гуляли. Известно лишь одно: афганец вырвал табельный пистолет у старшины. Выбежавший на звук выстрела майор стал второй жертвой. Я знал этого майора не понаслышке – Александр Николаевич Попелин. Его отец был женат на моей родственнице…
В жизни часто случайность побеждает судьбу. Что стало с преступником – мне неизвестно. Словно кто-то невидимый продолжение этой истории стер одним движением влажной тряпочки со школьной доски…
Иллюстративное фото inform.kz
