В этом году Наурзумский заповедник отметит 95 лет. Сегодня беседа о том, почему он узел мирового пролета птиц, как легко нарушить этот баланс и что сегодня тревожит Марию ЗЕЙНЕЛОВУ, которая работает в заповеднике с 1982 года.
Большая загадка
– Мария Александровна, мы встретились с вами на похоронах Александра Петровича Моисеева. Кем он был для Наурзума?
– Прежде всего, настоящим натуралистом. Это человек, который знал природу не по книгам – по наблюдению. Мог по поведению животных понять, что происходит. С трепетом выкармливал маленьких птенцов, находил старые водопои, восстанавливал их, чтобы дикие животные и птицы могли утолить жажду. Работал с детьми, учил их видеть природу.
– Он был очень автономным человеком. Я писал о нем 13 лет назад и даже назвал «Робинзоном». В этом смысле и сам Наурзум чем-то похож – место уникальное, но для широкого круга до конца не открытое. Что бы вы сказали о заповеднике человеку, который о нем почти ничего не знает?
– Наурзум нельзя воспринимать как что-то одно – как степь или как лес. Это очень сложная, живая система. Здесь есть ковыльные степи, есть участки с солонцеватыми почвами, где растут галофиты – кермек, разные виды полыни. Есть песчаные массивы, и на этих песках растет сосна – Наурзумский бор, – потому что близко подходят грунтовые воды. Есть березово-осиновые колки, есть болота, родники, озера. И все это не где-то далеко друг от друга. Иногда достаточно пройти несколько сот метров или проехать пару километров, и ты попадаешь в совершенно другой ландшафт. Меняется почва, и сразу меняется все – растительность, влажность, даже ощущение пространства.
В этом, наверное, главная особенность Наурзума. Это место, где на небольшой территории сходятся и взаимодействуют разные природные миры. Обычно такие природные зоны разделены сотнями и тысячами километров. А здесь они сошлись – в этом и есть большая загадка Наурзума.
– Наурзум часто сравнивают с международным аэропортом для миллионов птиц. Насколько это точное сравнение? Почему им важно именно это место?
– Через Наурзум проходит мировой пролет водоплавающих и околоводных птиц. Они здесь не просто пролетают, они останавливаются, кормятся, набирают силы, многие остаются гнездиться. Птицы летают этими маршрутами тысячи лет, и Наурзум для них – ключевая точка. Эти пути сформированы тысячелетиями и закреплены на уровне инстинкта, фактически «вписаны» в их поведение. Многое держится на воде заповедника. У нас озера разные – по глубине, по солености, по режиму. Для птиц это принципиально. Одним нужно мелководье, чтобы добывать корм – там много беспозвоночных: личинки, моллюски, рачки. Другим нужна более глубокая вода – там уже рыба. Поэтому в Наурзуме исторически сложились условия сразу для большого количества видов – фиксируется около 320 видов птиц, больше ста гнездятся. В целом получается система – вода, корм, безопасность. Если одного элемента не будет, все нарушится. Это аэропорт, в котором не может быть нелетной погоды.
Дикая природа в ЮНЕСКО
– И были ситуации, когда эту систему приходилось защищать от вмешательства?
– Периодически заповедник пытаются подвергнуть химической обработке против саранчи. Был случай в конце нулевых, когда уже прибыл самолет для такой потравки. Тогда говорили – бедствие, надо срочно травить. Давление было серьезное и со стороны местных властей, и со стороны лесного комитета. Но для заповедника это недопустимо. Здесь нельзя вмешиваться так, как на сельхозугодьях. Я прямо говорила: вы не имеете права заходить с ядохимикатами на особо охраняемую территорию.
Мы выезжали в поле, смотрели ситуацию – и оказалось, что массового очага нет, единичные особи. Но даже если бы вспышка была, у природы есть свои механизмы. Саранча – это корм. На нее реагируют птицы – степные, околоводные, хищные. Для них это резкий рост кормовой базы. Если же вы начинаете травить, вы убиваете не только саранчу. Разрушается вся цепочка. Беспозвоночные – птицы – дальше по системе. Поэтому мы настаивали – на территории заповедника никаких обработок быть не должно. И в итоге нам удавалось это остановить.
– Наверное, в защите помогает и статус Наурзума, как объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО. Как происходило вхождение?
– Это был длинный путь. К нам ведь внимание ученых было давно – еще в 1920-е сюда приезжали исследователи, тот же профессор Спрыгин писал, что его поразили и леса, и степи, и количество птиц. Заповедник в 1931 году создавали уже понимая, что это особое место.
Потом были разные годы – реорганизации, сокращения, тяжелое финансирование. Но интерес к территории не исчезал. Многое для вхождения сделали ученые Татьяна Михайловна и Евгений Александрович Брагины.
И вот в 2007 году приехал международный эксперт Крис Магин. Я очень переживала, потому что это был конец сентября – начало октября. Степь уже ушла в покой, трава высохла, цветения нет, птицы в основном улетели. Думаю, что мы ему покажем? Выезжаем – и вдруг в небе клин журавлей. Небольшая стая, уже поздняя. Он остановился, смотрит и говорит: «Журавли…». И для него это было очень сильно. Потому что, как он потом объяснял, в Европе многое можно увидеть, но часто это наблюдения в ограниченных, управляемых условиях. А здесь – дикая природа, естественная среда, без вмешательства. Он потом написал отчет, где прямо указал, что территория соответствует критериям и должна войти в список Всемирного наследия. И уже в 2008 году, в Квебеке, было принято решение.
– А сегодня что вас больше всего тревожит в Наурзуме?
– Изменение климата. Мы это видим не по отчетам, а прямо в поле. Весна приходит заметно раньше, и все природные процессы смещаются. Возьмите адонис, прострелы, тюльпаны, в том числе тюльпан Шренка, который занесен в международную Красную книгу. Он начинает цвести раньше обычных сроков, а затем приходят возвратные морозы, и цветки погибают. В итоге цикл нарушается. Растение вышло, зацвело, но не успело сформировать семена. А у тюльпанов своя биология: луковица живет в земле много лет, и без нормального цветения и семенного обновления популяция постепенно сокращается.
Я помню, когда тюльпаны цвели очень обильно. Сейчас такого уже нет. И дело не в том, что их срывают: меняются сами условия. То же происходит и с другими процессами. Сдвигаются сроки, меняются фазы развития, нарушаются связи внутри системы. Поэтому тревога не из-за одного фактора – меняется сама логика природных процессов, и это видно уже не один сезон подряд.
«Мама, тебя, верно, к ордену представят»
– Вы пришли в Наурзум в 1982 году. Вспомните свою первую научную работу. С чего началось ваше понимание этой территории?
– С поля. Моя первая работа была «Конспект флоры Наурзумского заповедника». Я работала с очень сильными учеными – это ленинградская школа: Екатерина Ивановна Рачковская, Наталья Петровна Огарь. По почвам – Евстигнеев Юрий Васильевич. Мы делали карту растительности, почв, ландшафтов. В поле нас подвозил Александр Петрович Моисеев – на мотоцикле с люлькой. Но основное все равно делали пешком.
Мы шли квартал за кварталом. Останавливались через каждые сто метров и описывали все – какая растительность, какие виды, какие почвы. Копали разрезы – до двух метров, чтобы понять, как устроена почва, откуда идет влага, почему именно здесь растет то или иное растение. Так мы прошли всю территорию – 222 квартала.
– В марте Президент вручил вам орден.
– Для меня это было совершенно неожиданно. 4 марта звонят: срочно пришлите удостоверение личности. Я даже не поняла, зачем. Дочь говорит: «Мама, наверное, тебя на орден представляют». Я посмеялась, не поверила. Потом снова звонок – говорят, государственная награда. И начинается все очень быстро.
Из министерства звонят, говорят – готовьтесь, нужен черный костюм. А я же полевой человек, у меня такой одежды нет. Мы с дочерью пошли искать, буквально в последний момент купили костюм, туфли. Утром рано встали, поехали, там уже все организовано, сопровождают, проверяют.
В Акорде все очень строго. Репетиция, порядок. И когда объявляют фамилии – это, конечно, очень волнительно. Президент говорит: «Зейнелова Мария Александровна…» – и дальше про Наурзум, про работу, про то, что столько лет отдано заповеднику, воспитанию молодежи. Вручают орден «Құрмет». Для меня это было очень трогательно.
– Чем вы занимаетесь сейчас?
– Сейчас я в Астане живу, дочери позвали. Но как только приходит весна, я сюда возвращаюсь. И до глубокой осени нахожусь в Наурзуме. Работаю науч ным сотрудником, помогаю чем могу. Знаете, это уже не просто работа. Это часть жизни. Ты вроде уезжаешь, но все равно возвращаешься. Потому что здесь все знакомо – степь, озера, лес. И, наверное, уже не ты выбираешь это место – оно тебя не отпускает…
