Каждый год в стране регистрируют свыше 40 тысяч административных правонарушений в семейно-бытовой сфере. Как пресечь насилие? Об этом в интервью «КН» с психологом, аккредитованным гештальт-терапевтом по стандартам EAGT Базаркул АРЫСТАН.
Опыт один – пути разные
– Базаркул Капаровна, есть ли универсальный психологический портрет агрессора?
– Я бы очень осторожно относилась к идее универсального портрета. Насилие может исходить не только от человека, который выглядит каким-то очевидным «монстром». Внешне это может быть вполне воспитанный, социально успешный, приятный человек. Иногда он использует насилие потому, что чувствует себя всесильным: «Если я хочу – я беру. Неважно, согласен другой или нет». Но есть и другая ситуация – бессилие. Например, когда человек кричит, оскорбляет, давит не потому, что чувствует себя сильным, а потому, что у него больше нет ресурса, слов, способности выдерживать собственное отчаяние. Это, конечно, не оправдывает насилие. Но для терапевтического понимания это принципиально разные процессы.
– Заметила, что факторы, влияющие на формирование тирана и жертвы, одинаковые. Но кто-то становится агрессором, а кто-то – жертвой…
– Один и тот же травматический или насильственный опыт может привести человека к разным способам адаптации. Ктото пытается больше никогда не оказаться в позиции бессилия и начинает сам контролировать, давить, становиться «сильным». Другой, наоборот, может привыкнуть к тому, что его границы ничего не значат, что за него решают, что он должен приспосабливаться.
В реальных историях насилия часто нет осознанного выбора. Нечувствительность, привычка к нарушению границ, сужение поля осознавания могут приводить к тому, что человек вообще перестает замечать происходящее и воспринимает всё как норму. Поэтому для терапии важнее не определить, кто жертва и кто агрессор, а исследовать, как сформировался этот способ контакта, и что он делает с человеком сейчас.
Семья – не весь мир
– Есть расхожий постулат, что «мы родом из детства»…
– Очень многое из того, что происходит с нами во взрослой жизни, действительно, связано с детским опытом. Потому что именно в детстве формируются наши первые представления о том, что такое близость, любовь, безопасность, доверие, конфликт, власть, границы и, вообще, отношения между людьми.
Если ребенок регулярно видит, как отец пьет, оскорбляет мать, угрожает, то он находится внутри ситуации насилия. Даже если физически насилие направлено не на него. И здесь важно понимать: ребенок видит, что человек, который должен быть источником безопасности, становится источником опасности. Он видит, что близкий человек может причинять боль другому близкому. И у него постепенно формируется определенная картина мира. Например: «Любовь может быть связана с болью». «Если человек любит, он может унижать». «Семья – это место, где нужно терпеть» или «чтобы меня не бросили, я должен быть удобным».
Но развитие человека невозможно объяснить только семейной ситуацией. Здесь как раз очень хорошо работает биопсихосоциальная модель. Есть биологический уровень: особенности нервной системы, темперамент, генетическая предрасположенность, особенности стрессовой реактивности. Один ребенок может быть от природы более чувствительным, другой – более устойчивым, один сильнее реагирует на напряжение, другой – легче восстанавливается.
Есть психологический уровень: способность ребенка осознавать и регулировать свои эмоции, его способы справляться со стрессом, привязанность, самооценка, особенности защиты. И есть социальный уровень. И этот уровень мне кажется особенно важным. Потому что родители – не весь мир ребенка. Есть бабушки и дедушки, которые могут дать совершенно другой опыт отношений. Есть учитель или тренер, который скажет ребенку: «Я в тебя верю». Есть другая «семья», с которой ребенок сталкивается. Есть школа, кружки, социальная среда. И если ребенок растет в небезопасной семье, но при этом имеет хотя бы одного устойчивого взрослого, рядом с которым он чувствует уважение, принятие и безопасность, это может стать в будущем для него важным ресурсом. Поэтому небезопасная семья несет повышенный риск определенных последствий, но не предопределенность.
Была любовь?
– Часто агрессор еще и контролер. Почему?
– Контроль – одна из форм насильственного воздействия. Причем контроль может касаться не только действий другого человека, но и его мыслей, эмоций, способов реагирования: «Ты должен чувствовать вот это», «Ты не имеешь права так думать», «Ты должна делать так». В основе такого контроля может лежать переживание всесилия: «Я имею право». Человек перестает воспринимать другого как отдельного субъекта. Особенно опасна комбинация: «я прав» плюс «мне все равно, что с тобой происходит». Тогда идея становится оправданием воздействия. Это уже не контакт, а реализация концепции.
– Почему человек, который когда-то любил, может причинить вред?
– Я бы здесь очень осторожно обходилась со словом «любовь». Сам по себе факт сильных чувств еще не означает способности к уважительному контакту. Я могу любить человека и одновременно злиться на него. Могу быть несогласным. Могу желать сохранить отношения. Но при этом я продолжаю видеть другого как отдельного, живого человека, имеющего свою волю. Когда исчезает эта способность и остается только «я прав», «мне нужно», «я имею право», возникает зона неуважения и насильственного воздействия. Особенно показательна идея всесилия: «Если я хочу – я беру. Неважно, согласен другой или нет». Так что я бы не стала делать вывод о том, была ли любовь в конкретном случае.
Путь к спасению
– Если человек осознал, что находится в состоянии регулярного насилия, как спасти себя?
– Первое – вернуть контакт с собой. Потому что насилие постепенно сужает поле осознавания. Человек перестает понимать, что чувствует, чего хочет, где ему плохо. Поэтому важно не требовать от него немедленного героического решения, а помочь ему снова начать замечать себя. Что я чувствую? Что со мной происходит? Где мне страшно? Где больно? Чего хочу и не хочу? Где нарушается моя граница? Это и есть возвращение субъектности. И здесь терапевту важно не стать еще одним человеком, который решает за клиента. Очень легко сказать: «Немедленно уходите». Но если мы делаем это директивно, мы можем невольно повторить ту же модель, снова лишить человека выбора. Задача – расширять поле выбора, а не забирать его.
– В такой момент как лучше вести себя близким?
– Не решать за человека и не давить на него. Не надо говорить: «Как ты можешь это терпеть?!», «Сама виновата, что возвращаешься». Такие фразы только усиливают стыд и сужают пространство выбора. Вместо этого важно помочь человеку заметить происходящее, показать, что его переживания имеют значение. То есть, не «я сейчас спасу тебя», а «я рядом и вижу, что тебе тяжело. Давай вместе посмотрим, что с тобой происходит и какие у тебя есть возможности».
– Готовы ли сегодня жертвы идти к психологам за помощью?
– Тема домашнего насилия перестала быть «за закрытой дверью». Когда насилие существует только внутри семьи и воспринимается как само собой разумеющееся, человек годами может не обращаться за помощью. А когда появляется язык, которым можно описать происходящее, возникают и возможности: психолог, кризисный центр, соцслужба, юридическая помощь. И человек начинает понимать: «То, что со мной происходит, имеет название. И с этим можно чтото делать».
При этом я бы не сказала, что пострадавшие массово и легко идут за помощью. Мы еще сталкиваемся со страхом, стыдом, финансовой и эмоциональной зависимостью, с тем, что человек может вообще не распознавать происходящее как насилие. Современные исследования в Казахстане показывают, что проблема замалчивания сохраняется, но возможностей обратиться стало больше. Работают кризисные центры, службы поддержки. Идет рост потребности в таких услугах. Изменилось и само отношение к психотерапии. Люди больше спрашивают, интересуются, пытаются разобраться: «А это действительно насилие?», «Почему со мной так происходит?», «Что я могу сделать?».
Наша задача как специалистов – сделать так, чтобы человеку было не страшно обратиться. Чтобы ему помогли прояснить, что происходит, и как вернуть возможность выбора. И тогда обращение за помощью становится не признанием слабости, а, наоборот, первым шагом к возвращению себе своей жизни.
